Только провела дырявой, как пиратский флаг, шалью по рукам Лебедянского. Тот встрепенулся, но глаза не открыл — и скоро заснул.
Справится, поняла Нина. И пусть. И хорошо.
Он проспал весь следующий день, неделю почти не вставал и чуть не пропустил эфир. Но заготовленная лекция про самые забавные катастрофы в духе Пивного потопа, отнявшего жизни девяти человек, вернула Лебедянского в обычное рабоче-пенсионное русло. В этот раз Майя не позвонила, и Лебедянский был этому рад. Впрочем, не слишком.
И тогда Нина махнула шалью, как Бэтмен плащом, и исчезла из спальни, из квартиры, из дома. Взяла под руку новую подругу, нервную, совсем прозрачную, какой была еще при жизни. И пошла. И к Лебедянскому больше не приходила — только к могиле, уже потом.
А Гера с Майей разбирали неглубокий, недолгий чемодан, расправляли по-отельному приторно гладкую накрахмаленную постель.
В мыслях Геры весь вечер носились смазанные картинки.
Аспирантура, защита диссертации про обращение с евреями в Третьем рейхе, научник — Лебедянский, преподавание в родном институте, публикации, поездки на конференции, симпозиумы, круглые столы и форумы, Москва, Одесса, Гамбург, Ереван, Петербург.
Знакомство с Майей — милой девушкой-психологом, не вставляющей при этом между собой и Лерой анализа с «гештальтами», «аддикцией» и прочими «детерминациями» (хотя о том, что в Лебедянском он видит отца, Майя как-то обмолвилась).
Переезд в Петербург, расщепление мифа о сумрачном северном холоде (был август, солнце шпарило, как поднесенная к телу горелка, пот бежал быстрее грязной, коричневатой Невы, бурлящей, как Субботняя Вода, из-за экскурсионных катеров), переписка с Лебедянским по почте, работа в СПбГУ.
Начало совместной жизни, знакомство с Майиными родителями, перепалки с Майиными родителями, война за право быть мужем наследницы обеспеченной четы, переписка с Лебедянским по электронной почте, свадьба, безнадежность с Майиными родителями, война за квартиру и журнальные столики, письма Лебедянскому без ответа.
Карьерные прыжки, авторские курсы и вебинары, пара прилетов в Кислогорск с попытками найти Лебедянского, Майя — большая любовь, пара прилетов в Кислогорск без попыток его найти, Майя — опора, незапланированно-запланированная беременность, уверенная поступь по тихому, прочному счастью.
Случайная волна, случайный эфир, знакомый голос, знакомая тема, журналы, звонки, подсказки, снова — после долгого перерыва — прилет в Кислогорск с попыткой найти Лебедянского, в этот раз успешной. Или не вполне.
Череда картинок явно показала Гере, что он вырос из своего наставника и наставник стал ему мал. Не только в родном городке, но и в темнице Лебедянсковых заморочек теперь было невыносимо тесно.
И все же просто отпустить его Гера был не готов. И от этого саднило вдвойне.
И все же неприлично счастливые для этого города Гера с Майей ложились спать. Чтобы завтра улететь в Петербург по только что купленным билетам, пока ничьи загребущие лапы не испортили их счастья.
От вопросов Нины оставалось только закатывать глаза. Это ж надо было такой уродиться. Она как заноза, которую нельзя вытащить.
— Так-то, конечно, неплохо тут, — с видом эксперта оценивала она этот слой мира. — И вообще мне грех жаловаться, могу и мужа навестить, и на разные города посмотреть. Но че-то я подустала, если честно. Долго мне еще тут? Видишь же, куда ни пойду, все дохнет.
В ответ раздавался только протяжный, тяжелый вздох.
— Ну прямо как рыбки в аквариуме. Пузом кверху. Может, не прямо сейчас, но вообще скоро я бы уже пошла дальше куда-нибудь. Муж-то чего, сам пускай справляется. А то хожу как дура. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Не, я понимаю, конечно. Все так ходят, я же вижу, вон Тамара Семеновна на своих раскорячках уже полшара обошла, в самолет забралась, в Дубаи слетала, а то при жизни только Туапсе да Туапсе. А мне на хрена Дубаи эти. У меня и Туапсе никогда не было, а на Дубаи так вообще уже наплевать.
Не получая ответа, Нина поджимала мясистые, после рака подернутые кривизной губы, но не сдавалась.
— Наплевать, говорю, мне на Дубай твои, слышишь? Я бы еще, может, немного и походила, если надо. Но так, не очень долго, у меня же ноги больные, слышишь, нет? Ноги, говорю, больные! — кричала она, не поспевая за быстрым шагом. — Я долго не могу. А что потом-то? — продолжала она тише, когда нагоняла. — Может, сразу туда? А? А то чего я здесь как дура, с этими вот… Может, как нагуляюсь, туда уже?
— Слышал, грю? Тебя Йен ищет, — кричали под окном, швыряя слова до пятого этажа.
Слова падали обратно на тротуар, как мяч, не доброшенный до корзины. Гул в ушах сводил на нет все попытки Марка что-то расслышать, а дрожь, озноб, пульсирующая боль и бесконечная диарея лишали всякого желания это сделать. Кто-то что-то ищет, и пусть ищет, молодец, а ему бы в открытое окно не вывалиться, душу вместе с ядовито воняющим дерьмом не высрать (только в туалет его Буриди и пускал) и пережить адовую ломку или как-то достать хапку. Но где ее достать, как? Не докинут же на пятый этаж. Да и кидать некому.
Он даже не сразу понял, что его по-настоящему волокут. Что крепкие поджарые руки на самом деле подхватили его, лежащего у кровати, под мышки и понесли, быстро и не церемонясь. Думал, что это еще абстяк, турбулентность, какая бывает, если долго не вмазываешься. Но руки оказались реальные, они плыли по воздуху уверенно и так же уверенно закидывали Марка на заднее сиденье подержанного мерина, а потом безапелляционно захлопывали дверцу.
Помощник Соловцова сел справа от Марка. Соловцов — правая рука Буриди — подошел к начальнику.
— Значит, слушай сюда. Отвозишь, оформляешь. Не говори, что от меня. Без документов и прочего. Но дай понять, что вы не с улицы пришли. Скажешь, что героинщик, пусть прячут, мне все равно, куда прячут, но чтобы никто ничего не узнал. Пусть хоть в подвале держат и жрать не дают. Подохнет, так хоть не у меня.
— Сделаю, Георгий Григорьевич. Я договорился уже, как только вы сказали про пацана…
— Хорошо.
— Одноместная, с круглосуто…
— Да понял я. Отчитываются пусть тебе. Мне докладывай, только если будут результаты или что-то важное. И чтоб ни одна живая душа. Понял?
— Понял, Георгий Григорьевич. — Соловцов давно научился произносить имя начальника быстро, скороговоркой, пока тот не успел его перебить.
— Добро. Поехал давай. Потом