Соловцов повел резво, как обычно не считаясь на дороге ни с кем, обгоняя с обеих сторон, пересекая сплошные и без замедления тормозя. Черный мерин, блатные номера, блатная работа и высокопоставленный начальник — с Соловцова спросу нет.
Помощник сидел бессловесный и спокойный, как гора. Левое его запястье было обмотано ремнем безопасности, который удерживал Марка и тонкой пастью защелкивался в замок. Правое запястье оканчивалось мясистым армейским кулаком в буйных волосах, готовым успокоить слишком громкого пассажира. Но Марк не вырывался, только протяжно, низко стонал и то прижимался башкой к подголовнику, то елозил по сиденью.
На широком бледном сосредоточенном лице Соловцова была легкая, как разбавленная соком водка, улыбка. Скрюченный отломки нарик радовал его до потных ладоней, зуда и огненных волн в паху. Как щенки, которых он запирал в шкафу в детстве, повизгивавшие в темноте и с глупой надеждой пытавшиеся убежать, стоило приоткрыть дверцу. Как женщины, которые с криком и матом пытались вырваться из-под него, а когда он, с дрожью в напряженных ногах, кончал, уже не имели ни сил, ни желания сопротивляться. Как духи, которых он долго не отпускал из казарм к бабам, постанывали и пускали слезы от понимания собственного бессилия. Как додики, которые решали, что Соловцов простит долг, а не пройдется по их разжиревшим бокам телескопической дубинкой, очень удобно помещавшейся за ремень, сзади. В щенках из детства надежда не умирала до самого конца. В людях надежда умирала быстро. И то и другое Соловцова радовало, не могло не радовать. Волновало. Заводило до тесноты в ширинке и покалывания в руках. Если бы ноющий пассажир не был сыном Буриди, он бы отправил помощника домой и развлекся как следует, как нарик того и заслуживал. Даже жаль, что он вез отпрыска начальника — уж больно сладко тот завывал: это ошибка, мне нужно выйти, куда вы меня везете, мне очень плохо, высадите меня. Жаль, что его ждала одноместная палата с неплохим ремонтом, терапией и четырехразовым питанием. Прямо санаторий, а не реабилитационный центр.
Он не в первый раз по приказу начальника вез того, у кого можно отобрать надежду, да и не в последний. Да. Работа у Соловцова была хорошая.
Даня написал, что останется у Вити, вернется завтра. Марина даже громко выдохнула — будто в легких сняли предохранитель. Не нужно было готовить сыну ужин, запланированные отбивные: возиться полчаса с панировкой, а потом стоять над плитой, харкающей кипящим маслом, ждать явления корочки народу.
Вот она жизнь: сидячая работа — остеохондроз и ожирение, стоячая — варикоз и артрит — выбирай. Парикмахером Марина работала уже не вспомнить сколько (шестнадцать) лет. Курсы, повышение квалификации, новомодные мастер-классы, дипломы с ужасным дизайном из прошлого века — а зарплата расти не спешила. В отличие от цен на все, буквально все. Марина временами сомневалась, правильно ли выбрала профессию, — но разве ж она ее выбирала, без высшего образования и нормальных знакомых, с младенцем на руках в новом городе. Только недавно повезло — рядом открылся салон премиум-сети с прекрасным названием «Гедонистка». Марина ворвалась туда и сказала, что не уйдет и будет здесь стоять, пока ее не возьмут на работу, как воняющие алкаши с асфальтовой болезнью на распухших мордах стоят у кассы и орут, что не свалят, пока им из-под прилавка не достанут пузырь. Марину — со скрипом — взяли.
Ее не волновал ни статус салона, ни собственный уровень владения ножницами. «Триммером мы не стрижем, Марина, только в крайнем случае, если совсем под ноль, — язвила администратор, такая же, как хозяйка сети, хамка. — Все ручками, ручками, берешь клинки, и давай». Хотя ножницами научилась работать она хорошо. С самого детства так было: получала задачу и решала ее, так вот научилась, наловчилась и стала неплохим специалистом, сама того не заметив.
Ей сына содержать, ей брать в ипотеку вторую квартиру. А если Даня не поступит на бюджет — вынь да положь еще миллион. Но да, вместе с обилием гарсонов, градуировок и слайсингов на Марину свалились и деньги побольше. И зарплата была — подзамочным шепотом разве что сказать — белая! Марина даже завязала с подработками, почистила профили на «Авито» и «Профи. ру», постоянников пригласила в новый салон, а одному самому главному постояннику вскоре решила отказать — немолода уже ездить по вечерам через весь город начиненной, как тротилом, хронической усталостью (почти всю рабочую жизнь два через два без отпусков, где — до «Гедонистки» — без официального оформления отпуск-то взять), от которой не спасали ни витамины, ни алкоголь, хотя алкоголь Марина особо и не любила. В общем, зарплата теперь была норм. ДМС в Кислогорск еще не завезли, во всяком случае в салоны красоты. Зато клиенты приходили хотя бы ухоженные. И от коллег теперь не нужно было выслушивать идиотские суеверия: расческе упасть — прическе пропасть; на себе не стриги — здоровье береги; мужа не стриги — брак береги.
Хотя Марина бы и подстригла — дайте уже этого мужа-то. Она только изредка, если становилось совсем невмоготу, ходила на свидания, и все они оказывались пустыми, бесполезными. Как и сами мужланы, пытавшиеся ее впечатлить то деньгами, то эрудированностью, а на деле которым нужен был только разовый (ну, или не разовый, но) трах. Все они в итоге пожалели о том, позвали ее на свидание.
Счастливо выдохнув, Марина убрала уже размороженное, с розовой водой в пакете, мясо обратно в морозилку и пошла свободная, полегчавшая, по выстраданной, выгрызенной когда-то квартире. На тумбочке у кровати увидела зажим для галстука — золотой, потасканный (даже новые зажимы купить себе не могут, городская элита). Сувенир с последнего свидания. Повертела в руках, подошла к шкафу, раздвинула бряцающие скелеты — не разваливаются, держатся, будто сцепленные, как в школьном кабинете биологии, — достала ламинированную коробку с остальными сувенирами и кинула зажим туда.
— Все равно он тебе уже не нужен, — хмыкнула Марина.
Сегодня все было хорошо. Спокойно. Можно лечь пораньше и выспаться.
А черт его знает, может, бури и не будет, думала Марина. Неоткуда ему узнать об отце и обо всем остальном. Хотя предчувствие, конечно, не покидало ее.
Марина легла и укрылась одеялом. Давно не менявшееся белье дыхнуло средним арифметическим запахом всех проведенных под ним ночей. Но это Марину не волновало, она вытянулась, расправив больную спину. Только больные ноги подергивались, но вскоре она все же заснула.
Наиболее счастливым в этом городе был Сава. В отличие от многих знакомых,