Она показалась такой же набитой вывихами и подвохами. И он почти не удивился, когда вскоре после того, как они с Ларой у нее поселились, Юля без вопросов взяла его небольшой пакет с эластичными бинтами, спрятала у себя в комнате и разрешила брать, когда понадобится.
Он немного боялся, когда принес купленные на рынке обшарпанные костыли. Но и их она взяла. Сказала только:
— Ты не маньяк, надеюсь?
Он смущенно мотнул головой, не сумев оценить процентную составляющую юмора. А еще Юля сказала:
— Давай только на этом все, а то у меня тут не схрон.
Он смущенно кивнул. Юля спрятала костыли между шкафом и окном и оценивающе на них посмотрела. Скромные и неопасные, будто растение, небольшое деревцо поставила у окна. Только растения у нее все дохли, а костыли — вот, пожалуйста, стоят.
И каким счастливым было его потайное, как шкатулка под паркетом, время, только его время — по вечерам и ночам, когда Лара с Юлей уходили на свои смены в автомастерскую, Сава предавался иному процессу. Зеркало на стене этому активно способствовало.
Ноги, завернутые в эластичные бинты. Ноги, до синюшно-фиолетовых наплывов перетянутые ремнем. Ноги, носками поднятые к ягодицам и обмотанные так, чтобы казались ампутированными по колена. Ноги, укрытые пледом так, чтобы и не было ног.
Да — ноги, которых не было.
Обычно первый раз Сава кончал без рук, от одного этого искореженного, но совершенного, как ему казалось, отражения в зеркале. Иногда же стоило только прикоснуться к члену, и все получалось само.
А если к реквизиту добавлялись костыли — ночь бежала совсем быстро.
Счастливее он был, только когда сломал ногу, испугавшись отражения в пыльном зеркале заброшенного дома и сорвавшись на металлический лист. Ну и когда Лара, вежливо сопровожденная своей матерью до чугунной ванны, раздробила тазовые кости и лежала в гипсе как в шелках, и он приходил к ней, любовался, ободрял ее, поглаживал по ногам, одна из которых позже стала чуть короче другой, и от мысли об этом прекрасном, совершенном дефекте Сава распалялся сразу же.
Такое было у Савы потайное — его — время.
Марк лежал в клинике уже три месяца. Буриди надеялся, что оплаченные комфортабельные условия все же окажутся для его сына в нужной мере спартанскими. Как в армии, в которую тот не пошел.
И зря, оценивал свою недоработку Буриди.
Все верно он тогда сказал Соловцову, пусть лежит там один, считал он. Но раз в неделю все равно узнавал, что с сыном. Есть ли прогресс, а как-то даже спросил, нормально ли там ему.
— Я постоянно на связи с ними, Георгий Григорьевич. Говорят, с каждой неделей лучше. С ним работают наркологи и психиатры, обещали лучших. Сделали опиодную детоксикацию и перешли к кодированию. Какой-то налтрексон или как-то так, новый препарат, уменьшает физическую зависимость, — сам ничего не понимая, рапортовал заученное Соловцов.
Буриди, тоже ничего не понимая, кивал с каменным лицом.
Пересказывал все это Ларе по много раз. Лара выслушивала. Когда было нужно, уточняла, когда было нужно — удивлялась, словом, со всем энтузиазмом, на который была способна, отрабатывала гонорар.
— Это не твоя вина. Ты сделал все, что мог. И все делал правильно, — поглаживала она волосатую грудь Буриди.
— Если этот сосунок после центра не избавится от своей наркошеской херни… Я не знаю, что сделаю. Я сам его, блин, убью. И центр их сраный закрою, — рычал Буриди, глядя в потолок.
Лара медленно кивала и продолжала гладить его широкую грудь, мяла его злые уставшие плечи.
Обычно он не оставался до утра. Оставлял деньги и дубликатную связку ключей на единственном в квартире комоде и закрывал за собой дверь. Тогда Лара наконец-то спокойно засыпала или вставала, пила до горечи крепкий чай, иногда сдобренный лимоном, если приносила его с собой, поскольку даже пустого, побитого ржавчиной и желтым налетом холодильника с какой-то едой тут не было. Вместо рабочего неглиже натягивала одежду и тоже уходила.
Буриди не переживал. Красть в родительской квартире было особо нечего, она много лет стояла почти пустая. Комод, чайник, сантехника, видавшая еще Брежнева. Диван-кровать, в котором клопы давно сдохли от тоски и голода. К тому же Буриди умел доставать людей даже из-под земли. И Лара об этом знала. И он знал, что она знала. У них вообще не было иллюзий насчет друг друга, они оба понимали свое значение и роли — и по жизни, и в отношениях.
Буриди не влюблялся. Он просто хотел получать удовольствие и был готов за это платить. За свое душевное и физическое — призрак гонореи тихонько хихикал под трухлявым диваном-кроватью — здоровье.
А Лара не влюблялась и подавно. У нее был Сава. И Юля. Больше ей никто не был нужен.
— Много их у тебя? — шумно дыша, спросил Буриди, который только что кончил и повернулся лицом к Ларе.
— Не особо. По паре-тройке за ночь обычно.
— Много дают?
— Не все щедрые. За ночь раза в три меньше, чем ты, — продолжала преуменьшать Лара.
— Невыгодно, — выносил вердикт Буриди и вставал, оставляя Ларе вытирать с простыни сперму. Кончила ли она, его не интересовало.
— Неплохо. Что делать, работать надо.
На это Буриди молча кивал: надо, надо работать, лучше уж быть проституткой, чем как его сын, а смысл жизни, между прочим, в труде, в каждодневной пахоте, — и уходил умываться.
— А любовников? Сколько? — спрашивал он, забираясь на Лару во второй раз.
— Как ты — один, — отвечала она. И добавляла, видя его непонимание: — Ты и есть.
Буриди рычал, заводясь от мысли об эксклюзивном обладании кем-то, и все у него получалось, даже во второй раз.
— Она только и делала, что лупила. Вообще всегда.