Он направлял Марка за нужные углы, подталкивал в нужные переулки, пока они не добрались до гаражей. Эти гаражи были Марку незнакомы — часть из них стояли заброшенные, покосившиеся, мятые. Двери некоторых были выломаны, другие еле висели на сточенных временем петлях. Йен специально выбрал такое место, чтобы нельзя было ни с чем связать. Не зря предпоследний бойфренд его маман был мусором — хоть чему-то полезному научил, не только по почкам бил.
Спустя десять минут они оказались внутри одного из незапертых гаражей, куда не проникал ранневесенний ветер и где было не так холодно. Дружбан Йена держал Марка, локтевым сгибом давя на кадык и не давая дышать. А сам Йен вкалывал полуживому Марку только набиравший тогда популярность дезоморфин, в народе — «крокодил» или «электричка». Не тратить же на него, урода неблагодарного, что-то дорогое.
Йен не делился ни деньгами, ни телками, ни наркотой — но с Марком наркотой поделился. Надев перчатки, всадил ему всю машинку и подождал, пока тот перестанет дышать.
— Блеск. Просто блеск, — кивал Йен, вместе с дружбаном оглядывая быстро холодеющее на легком вечернем морозе тело Марка, ремень и шприц. — Нечего на девку мою запрыгивать.
Это было самое нелепое сообщение о смерти в Кислогорске за год: Варвара стояла, задрав голову, в дрожащих руках бултыхалась, как буй при шторме, пузатая сумочка, а соседка с третьего этажа из окна кричала, распарывая тихий мартовский воздух, о том, что сын Варвары умер.
— От Георгия Григорича звонили, у вас не отвечали, позвонили мне, а я видела, что ты спускалась… Просили тебе передать. Кто-то с собакой гулял, наткнулись… Георгий Григорьич сказал ждать дома. Сказал, пришлет…
Соседка в цветастом переднике, которой минуту назад пришлось содрать с рамы утепляющую вату со скотчем, свисала из окна. Взгляд Варвары замер на ближайшей стене. Варваре казалось, что она рассыпается, как старый ненужный дом.
— Зайдешь? — крикнула соседка. — У меня валидол есть. И чай ромашковый, я заварю. Заходи.
Варвара пробубнила тихое, неслышное даже ей самой спасибо. И как стояла с бултыхающейся идиотской сумкой, так и ушла с ней в арку, на автоматических, неподконтрольных ногах. А у соседки на внешнюю сторону дома окна не выходили, так что она кое-как приклеила вату со строительным скотчем обратно и запила валидол ромашковым чаем.
Буриди подливал водку в перезаваренно-терпкий чай, но пьянел неприятно, непозволительно медленно. Почти даже не говорил. А Лара все равно слушала — работа была такая.
Варвара домой так и не пришла, а мобильника у нее не было. Ну и ладно. Буриди решил не искать, думал, может, и лучше, что ее пока — или вообще — нет, было бы здорово, если бы она пропала навсегда.
Конечно, он не был привязан к сыну. Но все-таки Марк был его сыном, а Буриди не терпел, когда забирали что-то его. Полоумный придурок был сам виноват, даже после всех этих месяцев лечения и вбуханных несусветных бабок он снова потянулся к игле и иглой себе выкопал могилу. Да, все указывало на это: свидетелей не нашли, на наркоманском стаффе — отпечатки Марка, следов на старом асфальте с нападавшим снегом было не разобрать. Ну и — давняя зависимость. Барыг, конечно, потрясут, очень сильно потрясут, до сотрясов мозга и внутренних органов, но Буриди это уже не особо интересовало. Теперь огласки было не избежать — вот еще одна проблема. Да, полоумный был сам виноват. И все же он был его сынам. И Буриди не терпел, когда что-то у него забирали. Как будто разрывали его самого по кусочкам. Чуть прогнешься — начнут нагибать все и везде, это он запомнил еще даже не в армейские времена, а в далеком детстве, когда они с родителями жили в селе. Мертвый сын — мертвая надежда, которая до этого все же еще теплилась, редко, брадикардически стучала в сердце. Проваленный проект. Неокупившиеся вложения. Стертый с лица земли наследник.
Лара спасала.
На водке и похоронной хвори его либидо упало на глубину бездонного колодца, но с Ларой он виделся: ей можно было хотя бы выговориться. Лара была проститутка — но понимающая и не тупая.
В отличие от Варвары. Безмозглой, безответственной, страшной ящерицы, куда она, чтоб ее, подевалась вообще.
Хоронить сына без участия Варвары было сложнее, чем было бы с ней. Свидетельства, гроб, место, бальзамирование, погребение — все это Буриди поручил Соловцову, сам только приехал на кладбище, чтобы швырнуть горсть земли о полированную, неуместно блестящую крышку гроба.
О Варваре спрашивали. Соседи, коллеги, просто знакомые. Но быстро перестали, зная, что, когда природная немногословность Буриди сворачивается в тугое, абсолютное молчание, а сверху придавливает тяжелый взгляд нефтяных глаз — может грянуть гром. А жить хотелось. Так скоро о Варваре и забыли. Разве что шептались о ней в кухнях, под громко лающий телевизор, чтобы даже стены не услышали.
Лара получала деньги от Буриди и думала о своем или не думала вообще. Вырисовывала в голове картинку будущей успешной жизни. С кем, где — не важно, а важно — что успешная и что своими руками.
Так шли недели, месяцы — они с Савой и Юлей, она с Буриди, Сава на сменах и в учебе, Лара копит на лучшую жизнь (ей и тратить было особо не на что).
И вот отзвонила весна, зазвенело лето.
Буриди обычным безэмоциональным, деловым тоном предложил ей квартиру. Ту, в которой они встречались, ту, которая досталась ему от родителей. Ему квартира была уже не нужна, а ей причиталось за верную, так сказать, службу.
— Платить не надо. Отработаешь. С документами помогу. Ремонт — за тобой. Подумай, — брякнул ключами Буриди и ушел.
Лара особо и не думала. Что тут думать, когда вселенная швыряется такими подарками. Только мамины губы ползали и свистели: «С-с-слюха, вырастила с-с-слюху». Лара любила их обдавать кипятком. Чувство, что она не все высказала матери, переехало с ней из Хунково. Довысказывала как могла: «Не шлюха, а проститутка, мама. Это звучит знаешь как? Круто».
О квартире Лара сказала сначала Юле. Та поздравила и улыбнулась, конечно же, с грустью. Но с грустью не о Ларе, не о них втроем и даже не о себе — а обо всем.
— Рада за тебя, дорогая, — обняла она Лару за плечи. — Но будь