Ну, неужели самолюбие у Вас до того щекотливо, что даже дружеский совет с моей стороны Вас коробит, если он не вполне согласуется с Вашими воззрениями?! Во всяком случае, желаю Вам приятно провести лето и заблаговременно[217] поздравляю Вас с наступающим Днем Ангела. Надеюсь, Вы продолжаете Ваши занятия египтологией и пополняете Ваши познания личным анализом тех материалов, которые Вы можете почерпнуть в грамматиках Эрмана и Гардинера или в новейших египтологических сочинениях.
Прошу Вас засвидетельствовать мое почтение Брониславе Антоновне.
Обоим желаю Вам доброго здоровья и всего лучшего
Ваш
В.Г. (Приложение. Документ 21)
К сожалению, Голенищев не датировал черновики своих писем (а многие его письма к Викентьеву дошли именно в черновиках и маловероятно, что оригиналы их сохранились). Зато очевидно, как он деликатен и стремится быть правильно понятым, исправляя одни слова и вписывая другие. И, очевидно, как он, искренний и великодушный, обижен «вечной скрытностью» Викентьева. Если вспомнить письма самого Викентьева к Н. И. Романову и В. И. Авдиеву, полные описаний тяжких болезней и острой нехватки средств, но в то же время упоминаний о лечении в Монако («мне приходится удалиться вновь в вынужденное изгнание на Ривьеру», как он писал Романову[218]), закрадываются всякие веселые предположения. Допустим, Викентьев нашел там какое-то недорогое жилье, но ведь деньги нужны были и на билеты туда и обратно! Или он их там и выигрывал? Вернемся на землю. Итак, супругу Викентьева звали Бронислава Антоновна; вероятно, она и была матерью его единственного сына, Георгия/Жоржа, и умерла раньше мужа. Рядом с его табличкой в часовне на кладбище нет Викентьевой – возможно, у нее была другая фамилия или она похоронена в другом месте.
Про его работу в университете, куда он устроился благодаря Голенищеву, тоже известно не много. С 1924 г. Викентьев читал курс египетской филологии в Институте археологии, позднее одновременно в Эколь нормаль, затем на факультете словесности в Заафаране и Гизе[219]. Согласно процитированному полностью выше письму Голенищева, положение его в Египте было ненадежно (из-за советского паспорта? Или просто потому, что он иностранец? Скорее всего, ненадежным было место в университете, а эта работа была необходима, чтобы прокормить семью). В другом письме от октября 1939 г., т. е. почти через 10 лет, Голенищев вновь упоминает «много неприятных сюрпризов в Университете»[220]. Жизнь эмигранта – всегда попытка «укоренить папирус на скале», как выразился древнеегипетский автор «Повести Синухета», жемчужины классического периода литературы долины Нила, которую стоило бы назвать «Скитания Синухета». Викентьев преподавал, однако похоже, не получил должности профессора Каирского университета, что было сложно для эмигранта[221]. Его могли так называть просто из уважения к почтенному университетскому преподавателю[222], и это звание «приклеилось» к его фамилии. Например, в английском оригинале письма египтолога А. Бадави к его учителю В. С. Голенищеву он назван «господин Викентьев» (Mr. Vicentieve – передача русской фамилии явно составила проблему для египтянина), а переводчик автоматически перевел следующее: «…я у профессора Викентьева, который был столь любезен передать мне ваши лучшие пожелания…» Далее Бадави перечисляет древнеегипетские тексты, которые они читали на занятиях с Викентьевым: «Письма к мертвым», «Сказку о двух братьях» и «Поэму Пентаура»[223]. Среди египетских студентов Голенищева и Викентьева, кроме довольно известного ученого А. Бадави, были люди, добившиеся высокого поста генерального секретаря Службы древностей, что в Египте равнозначно посту министра. Оба – Али Хасан и Габалла Али Габалла – очень тепло отзывались об учителе. В 1990 г. заведующая кафедрой египтологии Каирского университета Тухфа Хандусса в интервью по этому поводу В. В. Белякову, в частности, сказала: «Викентьев был очень сильным специалистом и интересным человеком. Все время вдалбливал нам идею о преемственности египетских цивилизаций. Учились у него с удовольствием»[224].
Сфера научных интересов Викентьева прежде всего сосредотачивалась на вопросах литературы. Дар художественного слова помогал ему в научной работе, что заметно по его единственной значительной русской египтологической публикации – переводу и исследованию «Повести о двух братьях». Неполный список его работ, в основном статей, вышедших в журналах ASAE и BIFAO, а также в каирских университетских изданиях, насчитывает 47 наименований[225]. Большинство их посвящены проблеме сравнительного изучения фольклора и литературы, несколько публикаций архаических египетских памятников, а также обзоры археологических раскопок. Причем, справочное издание «Кто был кто в египтологии» отмечает, что «для его поздних работ часто характерны эксцентричные теории и концепции, снижающие их ценность»[226]. Вспоминается старый спор с Б. А. Тураевым по поводу египетской литургии на первом заседании викентьевского Кружка или Общества по изучению древних культур в 1917 г. За пояснениями обратимся к черновику письма Голенищева (приблизительно, октябрь 1939 г.)[227], тщательно проанализировавшего статью Викентьева о магической костяной табличке[228] и высказавшего несколько критических замечаний: о недостаточно мотивированных суждениях, обоснованных далеко не всеми доступными источниками, использовании жупелов вроде слова «дихотомия» (Голенищев дает ссылки на его значение в толковых словарях французского языка). Причем Голенищев явно понимает, что такое жонглирование красивыми словами делается не из-за недостаточно хорошего владения языком, а из желания произвести впечатление, и советует Викентьеву «не запугивать честную публику без нужды разными непонятными с первого взгляда чужестранными словами». «Все эти фейерверки, уместные, пожалуй, в газетной статье, не вполне применимы к серьезному труду» – так он завершает эту египтологическую тему и переходит к дружеским советам по обретению важных знакомств в Египте. Примечательно завершение этого письма: «Могу себе представить, как теперь хорошо в Египте, и какую чудную зиму мы снова могли бы провести в Луксоре! И все это по вине какого-то полуумного Адольфа![229] Чтоб ему ни дна ни покрышки! Прямо все нервы потрепал! Одно утешение – мои занятия по египетскому синтаксису. Привожу в порядок метки и там и сям доясняю мои заключения. Но все это без энергии за отсутствием египетского солнца и песка» (Приложение. Документ 22). В одном из последних писем, 28 или 30 июня 1947 (а 5 августа его не стало) Голенищев воздерживается от какой-либо критики