Изредка Викентьев присылал короткие весточки В. И. Авдиеву, своему заместителю по Музею-Институту Классического Востока, подписывая их витиеватой монограммой «W», еще в начале века раскритикованной его отцом[231]. Конечно, для Авдиева это была очень важная научная переписка[232], ведь египтологическая литература и новости о находках доходили в Москву с большим опозданием (если доходили вообще). Неприятно, что он специально «наступает» на тему о древнеегипетском танце, которой занималась Т. Н. Бороздина-Козьмина, предварительно спросив «искреннее» мнение Викентьева о ее статье[233]. Похоже, что прежде всего благодаря именно этой женщине, любимой ученице первого хранителя голенищевской коллекции, пала Восточная башня и бесценные древние сокровища остались в музее, а не подверглись перевозу практически в никуда ради амбиций вообразившего себя главой московской школы египтологии (по крайней мере) Викентьева. Несомненно, Авдиев поспособствовал ее уходу из столь любимого ею музея, ведь что-что, а в подковерной борьбе он был силен, грязные методы его не смущали[234] и ему было у кого учиться. Он пытался получить командировку в страну «пламенного Ра»[235] и искренне писал Викентьеву 21 июня 1926 г.: «Моей постоянной мечтой все еще остается мечта попасть в Египет и отдать себя ЦЕЛИКОМ египтологической работе под Вашим руководством. Вы не можете себе представить, как меня мучает мысль о том, что я теряю свои лучшие годы в Москве и не могу приобщиться к той великой грандиозной работе, которая делается там, у подножья сфинкса и пирамид. Мыслями и мечтой я там. Я верю, что я буду там. И это единственная цель моей жизни» (Приложение. Документ 18). В письме Романову от 15 октября 1926 г. Викентьев пытается продвинуть своего протеже: «Вопрос о хранителе Восточного Отдела после долгого размышления продолжает оставаться для меня вопросом. Можно было бы назвать то или другое имя, но эти лица едва-ли смогли бы осуществить те задания, которые, по-моему, должны лежать в основе этого отдела. Помимо научных данных в наше время время надо иметь поистине сверхчеловеческий энтузиазм и упор<ство>, чтобы двигать дальше дело. Одним из таких людей является мой прежний помощник Авдиев. Я с грустью узнаю из его писем, что силы изменяют ему и что ему очень трудно материально. Я надеюсь, Вы не оставите его своей поддержкой. Это несомненно человек полезный для Музея и, если бы нужно было бызаместить заведующего Вост. Отделом (Conservateur p.i.), я поручил бы с полным доверием это место ему» (Приложение. Документ 28). В 1926 г. к этому совету не прислушались.
В 1947 г., когда весть о кончине В. С. Голенищева в Ницце достигла Москвы, на имя Викентьева в Каирский университет была направлена телеграмма с соболезнованиями, подписанная Б. Р. Виппером и В. В. Павловым[236]. Викентьеву понадобилось 3 года, чтобы решиться откликнуться на это печальное событие некрологом с обзором научных трудов первого русского египтолога и трогательными воспоминаниями о первой встрече с ним в 1915 г. в Эрмитаже, цитируемыми всеми, кто пишет о Голенищеве[237]. Безусловно, для него смерть Голенищева, которому он был обязан своей вполне сложившейся судьбой в Каире, была страшным ударом (отсутствие любимых березок, видимо, можно было как-то пережить, а вот амбиции пришлось унимать). С фотографии каирского периода (илл. 2) на нас смотрит озлобленный жизнью человек, непохожий на полного наполеоновских планов юношу в начале ХХ в. После войны какое-то время Викентьев, вероятно, работал в Египетском музее на пл. Тахрир то ли хранителем, то ли ученым секретарем, причем он жил при музее в «сторожке» или подвальном помещении без удобств, а его сын катался на велосипеде между витринами с сокровищами Тутанхамона. Так вспоминал о нем востоковед Ю.Н. Завадовский (1909–1979), сблизившийся с нелюдимым Викентьевым благодаря интересу к иероглифам. Вскоре к их разговорам присоединился советский египтолог М.А. Коростовцев, командированный в Египет в 1944 г. в качестве «корреспондента ТАСС» (в 1947 г. арестован, осужден, в 1955 освобожден после пересмотра дела, с 1974 г. – академик). Среди живших в Каире русских ходила история, что Викентьев провел ночь в пирамиде Хеопса, откуда вышел с клоком седых волос, странностями и решением остаться в Египте[238].
8 февраля 1960 г. Владимир Михайлович Викентьев скончался в Египте, ставшем его второй родиной. Он был похоронен на старом греческом кладбище в русской часовне[239]. Я думаю, мы должны быть благодарны тому «богу неведомому», который «увел» его на чужбину. Если бы в 1926 г. он вернулся, вряд ли ему довелось бы спокойно прожить в России те отведенные «каирской судьбой» 77 лет. Маловероятно, чтобы один из основателей Антропософского общества не привлек бы внимания властей, и вряд ли это внимание было бы благожелательным… Уже в 1922 г. Антропософское общество было запрещено как не прошедшее регистрацию в органах НКВД[240] и начались преследования многих его членов. С октября 1929 г. до середины 1931 г. волны репрессий активно захлестывали историков[241]. Члены подобных обществ, даже если им удавалось ускользнуть от внимания «органов» в 20-е гг., практически все стали жертвами репрессий 1937–1938 гг.[242] Репрессированы: посвященные в 1920 г. в рыцари Ордена розенкрейцеров в Минске П. А. Аренский и Л. А. Никитин; Е. Э. Бертельс, возглавлявший один из петроградских антропософских кружков; анархо-мистики (тамплиеры) Н. Р. Ланг; А. В. Уйттенховен; Д. Д. Дебольский, тесно связанный с кругом московских тамплиеров; в 1937–1938 гг. по сфабрикованному делу «анархо-мистической террористической организации „Орден тамплиеров“» осуждены и расстреляны: Р. Н. Николаева, Ф. Б. Ростопчин, Ю. К. Щуцкий, М. Г. Попов, в 1928 г. вступивший в московскую масонскую ложу «Гармония», расстрелян в 1930 г. Это только востоковеды, и даже для них список вряд ли полон… Страшно вспомнить о братьях Флоренских[243]. Сотрудники МИКВ также пострадали: злая судьба постигла Е. Я. Кобранова (см. Главу 2 данной книги, с. 97); Е. Н. Краснушкина в 1931 г. была обвинена в связи с членами Антропософского общества и выслана в Орел. Вернувшись в Москву в 1934 г., она поступила в ГМИИ экскурсоводом, а ведь хотела быть египтологом (см. Главу 2 данной книги, с. 98). Удивительным образом карающие органы не настигли В.И. Авдиева, чему может быть довольно простое объяснение (он начал сотрудничать со следствием), но архивных подтверждений ему нет. Сын Вяч. Иванова, Димитрий Вячеславович, хорошо знавший нашу страну благодаря своей журналистской работе, был уверен, что если бы его отец не уехал, то «более чем вероятно, что он попал бы в лагерь и