Он поджимает губы, явно раздумывая над тем, как меня раскусить.
— Ты же знаешь, что не должна… стыдиться, так? Ты мне дорога. В моей семье свадьба означает, что все мое принадлежит тебе, а твое — мне. Хорошее и плохое. Больное и здоровое. Я готов к этому всему.
Мое сердце бешено колотится, в голове стучат слова, которые страшно произнести слишком рано, и во мне не осталось ни грамма сопротивления.
Он воспринимает мое молчание как одобрение и продолжает.
— И если кто-то когда-то заставит тебя чувствовать стыд, я с ними разберусь. В том, чтобы жить с расстройством нет ничего стыдного.
— Я не стыжусь биполярного расстройства, — возражаю я, но перевожу взгляд на огонь. — Дело не в этом.
— Тогда в чем? Давай же, детка, расскажи мне.
Я прикусываю губу и медленно ее отпускаю.
— Мне было стыдно, потому что… мне никогда не доводилось никому рассказывать о своем расстройстве.
Я скольжу взглядом по его нахмуренным бровям и поджатым губам. Когда я заставляю себя говорить правду, у меня горит затылок. Я начинаю с самого начала, надеясь, что он поймет.
— Семья и друзья уже знают. Для них в этом нет ничего такого. Генетика часто играет свою роль, так что мои родители были готовы к тому, что Нокс или я, или мы оба, столкнемся с этим. У Нокса не было симптомов, но мы быстро выяснили, что со мной после сильного срыва, когда мне было восемнадцать.
Я лениво смахиваю коричневый лист, прицепившийся к фатину пачки, одновременно в бешеном темпе дергая коленом.
— Мы подобрали лекарства, собрали хорошую команду врачей. Танец помогает мне направлять энергию и дает четкое расписание. Симптомы проявлялись умеренно, все было под контролем. И мне повезло. У меня есть поддержка, которой нет у большинства людей. Я не справилась бы без семьи и друзей… не говоря уже о том, что моя психиатр еще и психотерапевт, и я могу доверить этой святой все свои секреты. Которых, на самом деле, не так и много. Я вроде как открытая книга. Ложь — только еще один повод для стресса.
Мою кожу покалывает от стыда, когда мне приходится говорить дальше.
— Так что, когда я почувствовала приближение гипомании на этой неделе, я вроде как перепугалась. Я подумала, что смогу просто повеселиться от нее. Использовать ее, пока мы не доберемся до цивилизации и избежать всего этого разговора на тему «привет, это я, у меня заболевание менталочки». Мне никогда не нужно было об этом говорить. Это первый раз, когда я не смогла сама с собой справиться.
— Луна, ты все смогла.
Я качаю головой.
— Умом я это понимаю. Я просто видела, как люди узнавали о том, что у моей мамы биполярное расстройство, когда заставали ее на середине эпизода, — водя пальцем по грязи, я проговариваю худший из своих страхов. — Люди общаются с тобой иначе, когда говоришь им, что ты больна, чем когда думают, что здорова.
— О чем ты? — спрашивает он.
— Ну, они смотрят на меня, как… — я поднимаю глаза на Ориона и вижу его нахмуренные брови и полный тревоги взгляд, пока он ждет моего ответа. — Вот примерно, как ты сейчас, если честно.
Его челюсть расслабляется, и он с силой качает головой.
— Я не смотрю на тебя иначе из-за этого. То есть, конечно, от этого встают на место кусочки пазла, которые я раньше даже не понимал, что отсутствуют. Но мне нравится, что я их нашел.
— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто не знаешь, взорвусь я сейчас или сломаюсь? — возражаю я.
Он морщится.
— На самом деле, ты видишь только как я злюсь на себя. Ты не чувствовала, что сможешь доверить мне это. Да и с чего бы, учитывая, через что я заставил тебя пройти? И кроме того, ты не должна была мне говорить. Я должен был сам сложить все вместе.
Я хмурюсь, пока он запускает пальцы в волосы и обхватывает свой затылок, прежде чем с побежденным вздохом показать рукой на меня.
— Я знаю о тебе все, птичка. Буквально все, — его голос смягчается. — По крайней мере, должен знать.
От взгляда на мое нахмуренное лицо уголки его глаз ползут вверх.
— Давай, взбесись если хочешь, но не притворяйся, что тебе это не нравится.
Я закатываю глаза, и он усмехается, но его улыбка быстро исчезает. Он всматривается в огонь так, будто тот подскажет, что сказать дальше. Пламя дважды потрескивает, и он вздрагивает, прежде чем наконец продолжить говорить.
— На этой неделе я понимал, что что-то не так. Но списывал это на стресс. Или на то, что я мудак, которому надо надрать задницу как следует.
Я усмехаюсь.
— Это не то, чтобы неправда.
Его легкая улыбка заставляет мое сердце замереть, но быстро исчезает.
— Суть в том, что я это упустил, хотя не должен был.
— Это не твоя вина. Мы с семьей хорошенько это скрывали, — говорю я, пожимая плечами. — Как я и сказала, я хорошо с этим справлялась.
— Ну, для протокола, я скорее всего буду чувствовать себя куском дерьма из-за того, как все обернулось, до конца своих дней.
Он резко выдыхает до того, как я успеваю пошутить, разозлиться или даже начать спорить.
— Ладно. Ты хорошо с этим справлялась, пока не появился я. Давай это так и останется в будущем, ладно? Я и так достаточно накосячил по поводу тебя на этой неделе.
От этих слов я морщу нос, но он продолжает, слегка постучав по баночке.
— Какая у них дозировка? Ты можешь принять их сейчас?
Я молчу. Я только что сказала ему, что была в порядке. Если я скажу нет, будет ли это звучать как вранье?
Доверяй ему. Опирайся на доверие.
— Я… — господи, пусть он поверит мне. — Я не могу принять их.
Он всматривается в меня. Тревога и отблески пламени расчерчивают его лицо глубокими бороздами. Потом он умоляет:
— Ну же, детка…
— Я не принимаю противозачаточные.
Он запрокидывает голову.
— Причем тут это?
— Что, если… — я покусываю губу. — Что, если мы сделали ребенка? Мы ведь не можем знать.
— Надеюсь, что так, — его губы растягиваются в улыбке, и у меня сводит живот от желания. Потом его улыбка становится греховной. — Будет гораздо проще ловить тебя, если ты решишь сбежать от алтаря с огромным животом под платьем.
Но я не смеюсь, и он быстро перестает тоже, и прочищает горло, прежде чем задать верный вопрос:
— Но как возможная беременность связана с твоими лекарствами…
Черты его лица смягчаются от понимания. Он качает головой.
— Детка, прошло так мало времени, что я даже не успел этого почувствовать. Не думаю, что мы должны об этом волноваться.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю, но точно уверен, что ты для меня — самое важное. Не пойми неправильно, все, что мы создадим вместе, тоже важно. Но ты — самый важный человек в моей жизни. Что бы ты не должна была сделать ради собственного здоровья, я хочу, чтобы… нет, мне нужно, чтобы ты это сделала. Так что, пожалуйста, выпей лекарство.
Мою кожу покалывает от того, что он говорит, от всех его правильных слов. И все же, их недостаточно.
— Я прихожу в себя. Я это чувствую. И завтра к полудню мы доберемся до машины Бенуа, так? Тогда у нас снова будет нормальная мобильная связь?
Он продолжает смотреть на меня, доставая из кармана телефон моего друга и проводя по экрану пальцем.
— Должна быть.
— Тогда все будет в порядке. Может, ты и не волнуешься, но я должна знать. Я могу потерпеть еще день, прежде чем позвоню своему психиатру, — его губы сжимаются, и я продолжаю более мягко. — Уважай это. Пожалуйста. Мне и так приходится бороться за уважение из-за моего расстройства, даже с теми, кто желает мне лучшего. Я не хочу спорить еще и с тобой.
Кажется, он поддается моим мольбам, потому что его плечи опускаются.
— Хорошо, детка. Я тебе доверяю. Но если я пойму, что ты не справляешься, поверишь ли ты мне?
Я с чистой совестью киваю и смеюсь.
— Конечно. У меня уже есть такая договоренность с другими. Думаю, раз ты знаешь обо мне все, то я должна в какой-то мере доверять твоему мнению.