— Да, да, — закатывая глаза, он убирая баночку в карман.
Я лучезарно ему улыбаюсь.
— Что? Я тут не причем. Это ты тут жуткий.
Это просто шутка, но клянусь, даже в свете огня я вижу, как бледнеет загорелое лицо Ориона. Он опускает взгляд, но я успеваю заметить какое-то кошмарное, страшное чувство, от которого он морщится.
Я замираю.
— Что такое?
Он отказывается на меня смотреть, его взгляд прикован к земле, пока он весь сжимается и поочередно щелкает каждой татуированной костяшкой.
— Орион?
Когда он наконец поднимает взгляд, его глаза блестят от слез, и мое сердце обрывается.
— Луна, я… — он прочищает горло, но его голос все равно звучит сдавленно. — Я тобой воспользовался?
— Чего? — мямлю я, едва не рассмеявшись, но держу свою реакцию под контролем. — С чего, черт возьми, ты это решил?
Ладно, не совсем под контролем, но серьезно?
Он сглатывает, снова отпуская глаза.
— Твоя мама кое-что сказала.
— О господи, — раздраженно рычу я, вскакивая с места, и вся энергия ярости пульсирует в моих венах. — Я выстрелю этой посланнице прямо в сраную изящную маленькую ножку, — я хожу туда-сюда вдоль огня, потом поворачиваюсь к нему. — Что она могла такого сказать, что ты заподозрил, что…
Я останавливаюсь и кровь застывает у меня в жилах. Весь гнев улетучивается, голос становится мягче.
— Она рассказала тебе про сниженный уровень сексуального контроля, так?
Он кивает, все еще глядя в землю.
Я медленно обхожу костер и встаю перед ним на колени, беру его за руки. Он сжимает мои ладони так, будто отчаянно хочет удержать меня, и наконец встречается со мной взглядом.
— Орион, — шепчу я, старясь говорить осторожно, но уверенно. — Послушай, что я скажу четко и ясно. И если ты в чем-то должен довериться мне, то именно в этом, ладно?
Его разноцветные глаза вспыхивают в отсветах огня, будто лесной пожар, умоляя меня сказать, что он ошибся. Я нервно облизываю губы, надеясь, что он прислушается к тому, что я скажу дальше и больше никогда не будет задавать этот вопрос.
— Я хотела всего, абсолютно всего, что мы сделали. Ты понимаешь?
Страдальческое выражение на его лице сменяется сиянием надежды, напряженность в уголках глаз и челюсти проходит.
— Может, мой контроль и снижается, но чувства все равно настоящие. И желания — тоже. Я отслеживала симптомы своего расстройства так, будто от этого зависела моя жизнь. Я знаю, где грань между тем, чтобы быть импульсивной и подвергать себя опасности, и обычной безрассудной Луной, — я шучу, но получается плохо, так что я сжимаю его огромные ладони и провожу большими пальцами по блестящим шрамам. — То, что мы сделали, не имело с этим ничего общего. Я не жалела ни о чем, что было, между нами. Никогда.
Он тяжело сглатывает, так, что его горло дергается, и наклоняется вперед, молча вслушиваясь в каждое слово.
— Я хотела тебя в прошлом году, когда ты подарил мне первый поцелуй на дне рождения, и тогда я была совершенно здорова.
Его глаза вспыхивают от воспоминаний, и я улыбаюсь.
— Я хотела тебя в ту ночь, когда ты пригласил меня на танец, еще до того, как появились хоть какие-то симптомы.
Его взгляд темнеет от того же неуверенного желания, что сворачивается внизу моего живота. С колотящимся сердцем я отпускаю его руки и кладу ладони на его твердые бедра, подаваясь ближе к исходящему от него теплу.
— Я хотела тебя, когда ты кончил в меня за водопадом…
— Блядь, Луна, — шипит он сквозь стиснутые зубы. Его ладони, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки, но он позволяет мне говорить дальше.
Я глубоко вдыхаю, справляясь с нервами. Его взгляд скользит на мою грудь, почти вываливающуюся из-под лифа, потом обратно на мои губы, и наконец останавливается на моих глазах, становясь мягким и нежным.
— И я хотела тебя, когда умоляла взять меня в лесу.
Он низко стонет, и его руки скользят под куртку, ложась мне на талию.
— И я хочу тебя прямо сейчас.
Немедля больше, я прижимаюсь к нему и целую. Впиваясь ногтями в его бедра, я прикусываю его губу, тут же успокаивая боль языком. Он чертыхается, звук гудит в его груди и в воздухе, между нами, когда он притягивает меня ближе к своему жару, прижимая к твердеющему члену. Он приподнимает мое лицо, углубляя поцелуй, нависает надо мной, чтобы было удобнее, и наши языки сплетаются, будто танцуют па-де-де сексуального напряжения и голода.
Я скольжу пальцами под его футболку, отчаянно желая, чтобы они не дрожали несмотря на мой восторг и предвкушение. Я провожу ногтями по мышцам на его животе, и он стонет, когда я касаюсь тонкой дорожки волос, ведущей под его ремень.
Он целует меня так, будто мое признание исцелило его душу, и может, так оно и было. Он отдается поцелую так яростно, что даже не замечает, как я расстегиваю его ширинку. Пока я не отрываю свои губы от его. Он пытается двигаться вместе со мной, и лишь тогда понимает, что я уже расстегнула пуговицу на его джинсах. Он смотрит на то, как я медленно тяну вниз молнию на ширинке.
Он вздрагивает, когда я повторяю то, что он сказал мне сто лет назад в гримерной, шепча прямо в его губы:
— Позволь мне показать тебе. Как. Охуительно. Сильно. Я хочу всего с тобой, Орион Фьюри.
29. Орион
Умоляй о нем.
Это плохая идея. Так ведь?
Но когда Луна вот так смотрит на меня сверху вниз, я хоть убей не помню, почему.
Моя жена стоит передо мной на коленях в свете огня — мой грешный ангел преклоняется перед своим дьяволом. Костер очерчивает ее силуэт дымом и золотом. Ее полные губы блестят, когда она проводит по ним языком, а волосы цвета вишневой колы горят вокруг ее раскрасневшегося лица, как нимб из адского пламени. Моя кожаная куртка свисает с ее плеч, отбрасывая тень на ее грязный расшитый перьями лиф, а ее испорченная фатиновая юбка разметалась вокруг. Она — мой черный лебедь, и она стоит на коленях перед своим бессердечным Фьюри. Я не заслуживаю этого, не заслуживаю ее, но она видит все зло во мне и все равно считает меня достойным.
Блядь, я сейчас потеряю последние остатки своего вежливого джентельменства.
Она просила ей доверять, и кажется, ей и правда лучше, симптомы проходили прямо у меня на глазах с того момента, как мы были на кладбище.
Так что если моя жена говорит, что хочет сосать мой член, то она и получит, блядь, мой член.
Она расстегивает мои джинсы, но пока не достает его наружу. Вместо этого она проводит ногтями по моему животу и ребрам, царапает мою грудь, дразнит меня, пока я не снимаю футболку через голову. От ночного воздуха по коже ползут мурашки, которые она прогоняет своими теплыми ладонями.
Ее руки замирают у меня на ребрах, пальцы обводят татуировку со скелетом-балериной.
— Эта в мою честь, да?
Тихий вопрос звучит неуверенно, хотя к этому моменту она уже должна знать правду. Она всегда была моей. Ее глаза округляются от восторга, взгляд наполняется нежностью, от которой у меня замирает сердце.
Мой голос звучит глубже, чем когда-либо.
— Все на свете — в твою честь.
Она прикусывает губу, и от этого зрелища мой член вздрагивает у основания. Осмелев, она сильнее погружает ногти в мою кожу, проводит пальцами ниже, будто уже откуда-то знает, что мне нравится боль. То, как она изучает меня, читает язык моего тела, будто танец, который в тайне репетировала, почти что заставляет меня кончить.
Она касается мышц моего пресса возле края боксеров. Ее нежные пальцы подрагивают поверх моего бугра, когда она запускает их под резинку. Подрагивание едва заметно, но оно оседает в моих венах и вызывает сомнение глубоко у меня внутри. Что означает ее нерешительность? Предвкушение? Страх?
Я перехватываю ее руки.
— Ты не обязана это делать.
— Ты прикалываешься? — она усмехается, и от этого напряжение у меня в груди расслабляется. — Мне нужен твой член у меня во рту, или я умру на месте.