На углу одного из срубов заметил тёмные полосы по бревну — свежие когти, содравшие мох и впившиеся в дерево. Тварь прошла здесь, цепляясь за стены.
Я ускорился, насколько позволяло тело. Повернул за угол и увидел ряд домов, уходящий в туманную серость.
Четвёртый дом слева — дверь снесена с одной петли. Висит криво, как сломанная челюсть, за ней — полумрак.
Я бежал мимо — не остановился, не хотел смотреть, но проклятые глаза, привыкшие фиксировать всё в зоне видимости, увидели. Мужские сапоги на пороге ногами к двери — человек лежал на спине. В правой руке зажата кочерга — побелевшие костяшки, мёртвая хватка. Дальше, в глубине комнаты — маленькая рука, свесившаяся с лавки. Детская и неподвижная. Пальцы разжаты, ладошка вверх, словно что-то просила.
Запах — сухой, бумажный, как в старом шкафу, который не открывали годами.
Я не остановился, не посмотрел второй раз, только челюсть сжалась так, что зубы скрипнули, и бег стал быстрее. Ярость ушла не в голову, а в ноги, в руки, сжимающие кувалду. Каждый шаг вбивал в мёрзлую землю.
Впереди — шестой или седьмой дом. Дверь выломана наполовину: верхняя доска держалась на одной петле, нижняя валялась на ступенях крыльца.
Треск. Я замер за углом соседнего сруба и выглянул.
Из дверного проёма вывалилась женщина, спотыкаясь, хватаясь за косяк обеими руками. Ноги подкосились на ступенях, и она скатилась вниз, ударившись плечом о мёрзлую грязь. Попыталась ползти. Крик — но не крик: сиплый, рваный хрип, как у человека, который уже сорвал голос.
Секунда тишины.
Из тёмного проёма двери высунулась серая рука. Длинные пальцы с чёрными когтями вцепились в косяк. За ней — голова. Бельма, лишённые зрачков, зафиксировались на ползущей женщине. Челюсть раскрылась — щелчок, как два камня, ударившихся друг о друга.
Прыжок.
Короткий и хищный — как кошка на мышь. Тварь приземлилась на неё, придавив к земле. Когти впились в плечи, пригвождая к мёрзлому грунту. Женщина дёрнулась, выгнулась дугой и замерла, будто из неё разом вынули все кости.
Я видел, как это происходит. «Зрение Творца» показало то, что не видел обычный глаз. От женщины отделялись тусклые искорки — едва заметные, как пылинки в луче света — остатки жизненной энергии тянулись к точкам контакта, к когтям, вонзённым в плоть, и втягивались в серую кожу мертвеца. Ручейки жизни, текущие в мёртвый сосуд.
Кожа женщины на глазах теряла цвет — бледнела, как мокрая бумага на солнце. Губы из розовых стали синими. Руки, до этого скребущие землю, обмякли.
Кувалда требует замаха с двух-трёх метров.
Тварь замерла и перестала сосать — когти ещё в плечах женщины, но голова запрокинута, челюсть чуть приоткрыта — переваривает. Серая кожа на мгновение порозовела в местах, где чужая энергия впитывалась, будто проступила кровь под пергаментом. Движения мертвеца стали чуть плавнее.
Окно. Пять-семь секунд, пока тварь «переваривает».
Десять метров.
Я рванул из-за угла.
Тактика проста, как на пожаре: разбег, замах, удар. Как выбиваешь стену — одним махом, вкладываясь всем весом. Только стена не прыгает.
Бежал быстро, насколько позволяло тело. Сапоги чавкали по грязи. Кувалда в правой руке, левая чуть поддерживает рукоять — хват слабый, но помогает. Прикидывал угол на бегу: тварь лежит на женщине, та ещё хрипит — жива, хоть и умирает. Значит, сверху вниз нельзя — задену. Только сбоку. Слева направо, горизонтальный мах, прямо в башку.
Десять метров. Семь. Тварь не реагирует — занята.
Пять.
Мертвец замер. Перестал переваривать.
Голова рывком повернулась неестественно быстро, на сто восемьдесят градусов. Белые глаза уставились мне в лицо. Тварь ещё не видела чётко — масло размывало контур, но видимо чувствовала тепло, движение воздуха — что-то приближается.
Три метра.
Поздно отступать. Единственный шанс — довести удар до конца.
Я вложил всё. Каждый грамм веса, каждую каплю злости, каждый год службы — в один горизонтальный мах кувалдой. Рукоять свистнула в воздухе, головка стали пошла по дуге, нацеленная в серый висок.
Цзянши взорвалась движением.
Прыжок вверх и назад, как кошка, которую окатили кипятком. Рефлекс, чистый и мгновенный. Подпитанные чужой Ци мышцы разогнулись, как пружина, и тварь взлетела, оставив под собой лежащую женщину и пустой воздух.
Кувалда прошла сквозь пустоту. Инерция удара потащила меня вперёд и влево — кувалда с тупым чавканьем врезалась в мёрзлую грязь в полуметре от тела женщины. Я едва устоял на ногах — колено подогнулось, упёрся свободной рукой в землю.
Вскинул голову.
Тень на фоне свинцового неба.
Цзянши на коньке крыши — серый силуэт на корточках, когти впились в дранку и мох. Челюсть раскрыта на невозможный угол — сто двадцать градусов, чёрная глотка, ряды мелких жёлтых зубов. Из горла вырвался стрёкот — громкий, режущий, как треск ломающегося дерева. Звук заполнил улицу, метнувшись эхом между домами.
Я стоял внизу с кувалдой, воткнутой в грязь.
«Промазал. Она подпитана, а я нет. И у меня нет второго шанса на внезапность.»
Рядом хрипела женщина — слабо, еле слышно. Ещё жива, но видел — её лицо стало серым, как пепел. Руки лежали ладонями вверх, неподвижные. Глаза открыты, но в них — пустота. Ци высосана почти полностью.
Я не мог ей помочь, а тварь на крыше смотрела на меня сверху вниз, и в белых бельмах не было ничего, кроме голода.
Мысль промелькнула, как сигнальная ракета, высветив правду: прямая схватка проиграна. Тварь быстрее, выносливее, и ей не нужно дышать. Бой на её условиях — самоубийство.
Цзянши на крыше дёрнула головой — белые глаза метались из стороны в сторону, пытаясь зацепиться за размытый контур. Масло работало — на расстоянии семи-восьми метров я для неё был пятном, тусклым мерцанием, которое можно принять за ветер или отблеск.
«Масло — не щит. Масло — оружие, — выстроилась мысль. — Огонь видно за километр. Свечу — за сотню метров. Искру — за десять. Масло превращает меня из костра в искру. Держись на расстоянии искры и бей только вплотную. Подбежал, ударил — отбежал, растворился. Не бой воина, а охота сапёра.»
Я попятился. Медленно — шаг, другой, не сводя глаз с серого силуэта на крыше. Кувалду выдернул из земли — хватило одного рывка, грязь чавкнула и отпустила. Ещё шаг.
Тварь на крыше издала клокочущий звук — среднее между рычанием и скрежетом. Её когти царапали дранку, выдирая