Ярослав смотрел на всё это с усмешкой.
— Неплохо для одного ужина, — сказал он. — Тут на половину Слободки хватит.
— На две Слободки, — поправил Тимка, который успел пересчитать всё быстрее остальных. — Боярин, тут почти две тысячи серебром. Это…
— Много, — закончил я за него. — И это только начало.
Последний посыльный отличался от остальных. Здоровый мужик в потёртом кафтане, с рожей, которая больше подходила вышибале из портового кабака, чем курьеру. Он ввалился в дом, огляделся, нашёл меня взглядом и ухмыльнулся.
— От Данилы Петровича, — объявил он. — Велено передать лично в руки.
Протянул мне не поднос, а просто свёрнутый лист бумаги и мешок, который глухо звякнул, когда я его принял.
Записка была написана размашистым почерком, с пятном от вина в углу и кляксой посередине. Елизаров писал, громко, напористо, как говорил и без церемоний.
«Веверин! Вчера было славно, давно так не едал. Слушай сюда: через четыре дня жду тебя у себя на серьёзный мужской разговор. Без чинов, за закрытыми дверями. Обсудим наши дела. В мешке — аванс за будущее сотрудничество. Не благодарность, а именно аванс, потому что благодарностями сыт не будешь, а дела делать надо. Жду. Елизаров.»
Я развязал мешок. Внутри лежало золото. Не серебро — золото. Сто монет, не меньше.
— Хозяин велел передать, — добавил посыльный, — что если согласны, пришлите ответ. Он поймёт.
— Передай хозяину, что буду.
Мужик кивнул, развернулся и вышел.
Когда последний посыльный ушёл, Варя закрыла дверь на засов и повернулась к столу.
Там лежало целое состояние. Мешочки, стопка записок от людей, чьи имена знал весь город. Дети сидели вокруг, притихшие, и смотрели на это богатство так, будто боялись спугнуть.
— Считаем, — сказала Варя. — Тимка, бери перо. Матвей, помогай раскладывать.
Работа закипела. Тимка устроился в углу, Матвей развязывал мешочки и выкладывал монеты стопками по десять. Варя пересчитывала, называла суммы, Тимка записывал. Младшие дети сначала путались под ногами, потом Маша взяла дело в свои руки и усадила их на лавку — смотреть можно, трогать нельзя.
Гриша не выдержал первым.
— Варя, — спросил он шёпотом, дёргая её за рукав, — а мы теперь богатые?
— Тихо сиди.
— А на эти деньги можно купить лошадь?
— Можно.
— А две лошади?
— И две можно. И десять. Сиди тихо, я сказала.
Гриша замолчал, но глаза у него стали круглыми, как плошки. Десять лошадей — это было за гранью его понимания, как звёзды на небе или море, которого он никогда не видел.
Петька толкнул Семку локтем.
— Слышь, — прошептал он, — десять лошадей. Это ж целый табун.
— Дурак, — ответил Семка так же тихо. — На эти деньги можно каменный дом купить.
— Откуда знаешь?
— Знаю. Батя рассказывал, когда живой был.
Они замолчали, и я видел, как Петька украдкой посмотрел на меня — с чем-то новым во взгляде.
— Готово, — объявил Тимка. — Боярин, всего вышло две тысячи триста серебром и сто золотых.
Варя медленно опустилась на лавку, будто ноги её не держали.
— Господи, — выдохнула она. — Это же… это же…
— Это капитал, — сказал я. — Деньги на войну.
Ярослав присвистнул.
— Неплохо. За один вечер столько, сколько иной купец за год не заработает. Сашка, ты точно не демон какой-нибудь? Может, душу продал кому?
— Душа при мне. Просто готовить умею.
— Умеет он, — Ярослав хмыкнул. — Скромняга.
Лёшка и Федька молчали, как обычно, но я заметил, как Федька смотрит на золото с выражением, которого раньше у него не видел. Не с жадностью нет. Скорее с надеждой. Наверное, впервые в жизни он понял, что будущее может быть чем-то большим, чем просто выживание от рассвета до заката.
— Так, — я хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание. — Слушайте все. Деньги эти — не для того, чтобы лежать в сундуке. Они пойдут в дело. Короба для доставки, фургоны для закусочных, зарплата курьерам и охране, закупка продуктов впрок. Война с Гильдией будет дорогой, и мы должны быть к ней готовы. Ну и на жизнь нашу, само собой.
— Война, — повторил Матвей. — Настоящая война, Саша?
— Настоящая, Матвей. Только без мечей. Мы будем воевать едой.
Гриша снова дёрнул Варю за рукав.
— А едой — это как?
Варя открыла рот, чтобы велеть ему замолчать, но я поднял руку.
— Хороший вопрос, Гриша. Смотри, — я присел перед ним на корточки. — Есть плохие люди, которые хотят, чтобы мы ушли из Слободки. Чтобы наш дом снесли, а нас выгнали. Мы им мешаем.
— Почему?
— Потому что мы кормим людей вкусной едой, а они — плохой. Люди идут к нам, а не к ним. Им это не нравится.
— И что мы будем делать?
— Кормить ещё больше людей. Так много, что плохие люди разорятся и уйдут сами.
Гриша нахмурился, переваривая услышанное. Потом его лицо просветлело.
— А, понял. Мы их едой победим!
— Именно так.
— Ура!
Маша шикнула на него, но слишком поздно — Петька и Сенька подхватили крик, и через секунду вся комната гудела от детского восторга. Варя пыталась их угомонить, Ярослав хохотал, Тимка улыбался впервые за весь день.
Я смотрел на своих людей, свою семью, которую собрал из осколков и обломков — и чувствовал, как в груди разливается тепло от чего-то, чему я не знал названия.
Мы справимся. Обязательно справимся.
В этот момент в дверь громко постучали
Все замолчали. Федька открыл и тут же отступил на шаг.
На пороге стоял человек в форменном кафтане городской Управы. За его спиной маячили двое в плащах, но внутрь они не совались, остались во дворе.
— Боярин Веверин здесь проживает? — спросил человек, и голос у него был такой, каким зачитывают указы на площади.
— Здесь, — я вышел вперёд. — Я Веверин.
Человек окинул меня взглядом и склонил голову. Не глубоко, но с уважением.
— Вестник Управы. По поручению его милости посадника Михаила Игнатьевича.
Он достал из сумки на боку свиток, перевязанный лентой и скреплённый тяжёлой восковой печатью. Я знал эту печать — герб города, который