Угрюмый коротко кивнул от окна, соглашаясь. Щука дернулся, будто его ткнули шилом.
— Мои пацаны… — процедил он. — Боярин, моим шкетам по двенадцать-четырнадцать лет. Если серые плащи их прихватят…
— Именно поэтому бегунки работают только на открытых улицах, — перебил я жестко. — Никаких подворотен и мутных дел. Главные проспекты, людные места, свидетели. И давайте сразу проясним: курьеры с едой — это взрослые мужики. Не дети. Здоровые лбы из Слободки и Порта, которые могут за себя постоять, если до них кто-то решит докопаться. Пацаны-бегунки делают одну работу — ищут глазами флаг. Увидел тряпку, сорвал записку и пулей на точку сбора. Всё. Они не таскают деньги, не носят еду. Мальчишка просто бежит по улице. Попробуй докажи, что он работает на Веверина, а не просто играет в салки.
Щука выдохнул, и у него опустились напряженные плечи. Одно дело подставлять детей под молотки Гильдии. Совсем другое когда пацан просто разведчик, а груз тащит боец, к которому еще подумают, лезть ли.
— Вот это правильно, — сказал он. — Вот так я понимаю. А то я уже прикидывал, как матерям в глаза смотреть буду.
Я ткнул пальцем в перекрёстки на карте.
— И еще одно. На каждой ключевой точке будет стоять наш человек. «Смотрящий». Взрослый, крепкий. Стоит, семечки лузгает, по сторонам глядит. Он держит сектор, видит всех бегунков. Если что-то не так — свистнул, и мелюзга врассыпную.
— Сколько таких надо? — спросил Щука уже деловито.
— На первое время — по три на сектор. Двенадцать человек. Половина твоих, половина от Угрюмого. Подбери таких, чтобы не бросались в глаза, но могли впрячься, если кого-то из наших прижмут.
— Найду, — кивнул Щука. — Есть ребята. Не самые здоровые, зато злые и глазастые.
Угрюмый снова молча кивнул. У него с кадрами проблем не было.
— Ладно, — Щука откинулся на спинку стула, вертя в руках нож. — Допустим, схему собрали. А богатеи? Не побрезгуют вымпелами махать? Это же как нищему с сумой стоять — мол, кормите меня, у самого печь холодная. Для аристократа позорище.
— Наоборот, — усмехнулся я. — Вымпел будет знаком того, что хозяин дома входит в круг избранных. Вспомни, как Зотова реагировала на сыр. Она покупала не еду, она покупала исключительность. С флагом будет то же самое. Через неделю те, у кого красной тряпки на воротах нет, будут завидовать тем, у кого она есть. Это мода, Щука, а мода страшнее голода.
Ярослав, молчавший всё это время, вдруг хлопнул ладонью по столу.
— А ведь сработает! — выдохнул он со злым восхищением. — Дьявол, Сашка, ведь сработает! Я этих людей знаю как облупленных. Они друг перед другом перья распускают с утра до ночи. Красный вымпел станет просто еще одним способом показать соседу, что ты живешь современно.
— Именно. А теперь — тара. Тимка, тащи образец.
Тимка метнулся на кухню и вернулся с деревянным ящиком. Простая, но добротная конструкция: дерево, обшитое войлоком, а поверх — слой дешевой овчины. Внутри — плотный холщовый мешок.
— Двойной войлок, овчина, плотная крышка, — прокомментировал я. — Держит жар час. Короб лёгкий, ремни широкие, курьер не устанет.
Ратибор взял короб, повертел, прикинул вес, щелкнул крышкой.
— Сколько таких сделаешь? — спросил он.
— Двадцать. Заготовки есть, войлока хватает, Тимка шкуры уже притащил. Себестоимость — копейки, эффект — на золотой.
— Двадцать коробов, двадцать курьеров, — Ратибор начал загибать пальцы, считая логистику. — Можно начинать. Рисково, но… складно.
Щука перевел взгляд с короба на карту, испещренную моими пометками, потом на меня.
— Хитрый ты, боярин, — сказал он тихо.
— Я повар, Щука. Просто повар, который хочет кормить людей.
— Ага, — Щука хмыкнул, качая головой. — Повар. С картой осады города на столе и личной армией в кармане. Просто повар, мать его…
Угрюмый отошёл от окна и впервые за весь совет заговорил.
— Боярин, смотрящие на перекрёстках — это хорошо, но город большой, а людей у нас мало. Бегунки побежали, курьеры потащили короба, смотрящие встали на точки, а серые плащи — они ведь тоже не дураки. Посмотрят день, два, поймут систему и начнут ловить наших между точками. Там, где смотрящего нет. Там, где курьер один на пустой улице. Будут бить по одному, тихо, без свидетелей.
Я кивнул. Угрюмый думал правильно — и знал, что самое опасное место не там, где ты стоишь, а там, где ты идёшь.
— Поэтому мы работаем коридорами, — сказал я и взял уголёк.
Провёл на карте жирные линии вдоль главных улиц. Получилась паутина из шести маршрутов, стянутых к двум точкам.
— Вот здесь ходят патрули стражи, — я ткнул в линии. — Каждый день, по расписанию. Эти улицы — наши коридоры. Курьеры двигаются только по ним. Шаг влево, шаг вправо — запрещено. Если нужно свернуть к дому заказчика, сворачиваешь на один переулок и сразу обратно в коридор.
Ратибор наклонился над картой, прослеживая линии пальцем.
— Стража не будет нас прикрывать вечно, — сказал он. — Ломов только заступил. Белозёров начнёт давить, подкупать его людей, и через месяц патрули на нужных улицах станут реже или вовсе пропадут.
— Знаю, — ответил я. — Поэтому стража — только первый эшелон. Мы на неё рассчитываем, но не полагаемся. Второй эшелон — наш собственный.
Я обвёл кружками точки на перекрёстках коридоров.
— Летучие дозоры. По три-четыре человека, из слободских и портовых. Крепкие мужики, с дубьём под полой. Они не стоят на месте, а ходят по маршруту туда-обратно весь день. Встретили курьера — прошли с ним квартал, убедились, что чисто, развернулись, пошли навстречу следующему.
— Сколько людей? — спросил Угрюмый, прищурившись.
— Шесть коридоров, по одному дозору на каждый. Двадцать — двадцать пять человек. У тебя в народной дружине сколько?
— Сорок с лишним, — ответил Угрюмый. — Если Слободку не оголять.
— Слободку оголять нельзя. Двадцать человек от тебя на дозоры, остальные держат район.
— Найду, — сказал Угрюмый. — Мужики злые после нападения посадских. Рвутся в дело, а я их сдерживаю. Скажу, что надо