Это правда. Это происходит. Это реальность. Её реальность.
Душ. Она должна принять душ — так она сказала, так положено, так делают приговорённые, чтобы не осквернить ритуал нечистым телом.
Горячая, почти обжигающая вода обрушилась на плечи. Махиро стояла под струями, закрыв глаза, и вода стекала по телу, по лицу, смешиваясь с чем-то солёным.
Она не плакала. Таканахана не плачут. Это просто вода.
Ей ведь всего двадцать один год — и через час её не станет. Она не увидит Парижа, о котором столько читала, не увидит Рима с его древними руинами, не увидит ничего, кроме казарм, тренировочных залов и этого проклятого всеми богами острова на краю мира. Она ещё не танцевала на балу, не пила шампанского, не смеялась до колик просто так, без причины, как смеются обычные девчонки её возраста. Она даже никогда не целовалась по-настоящему!
Всё, что у неё было — это тренировки, долг, смерть рода и ссылка на край света.
И вот так всё закончится?
Вспомнив, зачем она в душе, Махиро принялась мыться, а когда кожа заскрипела от чистоты — переключила воду на ледяную, чтобы смыть кэгарэ и прояснить дух.
Довольно.
Она выключила воду и шагнула из душевой кабины. Магией воды собрала лишнюю влагу.
В запотевшем зеркале снова отразилось её лицо — мокрые волосы, прилипшие ко лбу, глаза тёмные и огромные, как у испуганного зверька.
Нет. Не годится.
Она выпрямилась, расправила плечи и заставила лицо принять выражение холодного спокойствия, которое отрабатывала годами.
Лучше. Почти убедительно.
Волосы высохли одним прикосновением воли, и она собрала их в простой узел, закрепив парой деревянных спиц, чтобы не мешали тому, кто будет рубить голову.
Белое кимоно легло на тело как вторая кожа, прохладный шёлк ласкал плечи.
Запахнуть как живой? Или как уже мёртвой, справа налево?
Руки привычно уложили левую полу поверх правой. Пока сердце бьётся — она жива.
Она оглядела комнату — пара циновок, низкий столик, шкаф с футоном, форменной одеждой и доспехом, да телевизор на стене. За полгода на Итурупе она так и не обзавелась ничем личным: ни фотографий на стене, ни безделушек, ни даже любимой книги. Ничего, что сказало бы случайному гостю: здесь живёт человек.
Единственная вещь, которая принадлежала ей по-настоящему — серебряный браслет на левом запястье, тонкий и изящный, с душой вечно голодного теневого ёжика. Подарок от человека, который единственный смотрел на неё не как на инструмент или символ, не как на функцию или пешку в чужой игре. Который видел её — просто Махиро.
Пальцы сами потянулись к браслету, и тёплый металл ответил лёгким покалыванием. Она не снимала его ни разу со дня битвы с вормиксом.
В дверь постучали.
— Пора.
ㅤ
Антимагические наручники сомкнулись на запястьях с тихим щелчком, и привычное ощущение магии — постоянный гул силы где-то в глубине души — вдруг смолкло, оставив после себя пустоту.
Браслет с ёжиком остался на месте — токко даже не взглянули на него. Женская побрякушка. Не стоит внимания.
— Прошу, — старший токко указал на выход, и она пошла вперёд, ощущая спиной тяжёлые взгляды конвоиров.
Коридор офицерского общежития тянулся перед ней — знакомый до последней трещинки на стенах, пройденный тысячи раз за эти месяцы. Двери по обе стороны были закрыты, и за каждой из них находился кто-то из её людей, кто-то из её гарнизона. Никто не вышел. Никто не выглянул даже.
Чёрная машина ждала у входа, и её вежливо и даже аккуратно усадили на заднее сиденье.
Двигатель зарычал, машина тронулась — и тогда она увидела их.
Они стояли вдоль дороги — солдаты, егеря, техники, повара, уборщицы. Весь гарнизон. Сотни людей, выстроившихся в два ряда в предрассветных сумерках.
Молча.
Серьёзные и скорбные, они встречали взглядом её машину, и в каждом взгляде она читала одно и то же: мы помним, кто ты. Мы знаем, что ты сделала для нас. Мы не забудем.
Встречали — и склонялись в сайкэйрэй, самом глубоком и почтительном поклоне.
Почётный караул. Для неё. Для приговорённой к смерти изменницы.
Что-то горячее сжало горло, и она прикрыла глаза, чтобы не выдавать конвоирам своих чувств.
Почему⁈ Почему она⁈ Чем она это заслужила⁈
Она же ничего не сделала! Просто хотела, чтобы Япония не сгорела в огне бессмысленной войны! Просто надеялась, что найдётся способ остановить безумие, пока ещё не поздно!
Отец.
Его лицо всплыло перед глазами таким, каким она видела его в последний раз.
«Тебя отвезут в безопасное место. Будешь учиться под фамилией Като».
«Отвезут? Не ты сам?»
«У меня здесь дела».
Дела! У него были дела! Он остался умирать, а её спрятал! Запретил называть себя — и она послушалась. Спряталась за чужим именем, как крыса, пока её род, отца, мать, братьев…
Гордый, упрямый дурак, такой же, как и прадед, глава рода!
Почему не увёз семью, пока можно было⁈ Почему остался умирать за эту дурацкую гордость, за честь, которую никто так и не оценил⁈ Один из древнейших родов просто вычеркнули, и всё!
Машина ползла по заснеженной дороге, а в душе бушевал шторм.
Прадед пошёл против императора — и навлёк проклятие на весь род. Дед не склонился — и потерял всё. Отец поддержал его — и его казнили вместе со всей семьёй.
А теперь и её черёд.
Машина остановилась, и она обнаружила, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Приехали.
Ей подали руку, и она вышла на холодный ветер. Перед ней открылся вид на холм, на вершине которого виднелся подсвеченный множеством фонариков новенький, недавно построенный традиционный храм. Его ещё не открывали, и ей не доводилось бывать внутри.
Храм. Не плац. Не двор казармы. Храм.
Почему?
— Прошу, — с безукоризненной вежливостью пригласил её токко.
Лестница наверх вела между низкими соснами, и каждая ступень давалась всё тяжелее. Ветер с океана бил в спину, трепал полы белого кимоно, а внизу серая гладь воды покрывалась барашками волн. Холода она не чувствовала, а вот чувство безысходности наваливалось на плечи с каждым шагом всё сильнее.
Они поднялись на самый верх и зашли на огороженную территорию храмового комплекса. Одуряюще пахло свежим деревом — этот запах всегда успокаивал, но сейчас вызывал лёгкую тошноту. Всего три здания, и её сходу повели к одному из них — поднятому на высоких сваях срубу без окон с единственной массивной дверью, храмовому хранилищу. Поднялись по ещё одной лестнице, и конвоир