— Я Антону расскажу, — всхлипывает она, — он вас, выблядков, на бутылку посадит.
Хватка ослабевает, и Настя извивается, как змея, бросается вперед и кусает Леху за нос, стискивает челюсти, пока во рту не становится солоно; Леха кричит, спрятав лицо в ладонях, Вадик ошарашенно выдает «Сука бешеная», и Настя пинается, вырываясь совсем, бежит без оглядки, хотя ее точно никто не бросится догонять. Доказывать больше нечего — и так ясно: Настя больше никто. Она вываливается на крыльцо, падает, разбивая коленями лед и раздирая джинсы, встает, и крошево впивается в пальцы. Не замечая холода, бежит в сторону дома, на ходу набирая Антона.
Гудки протяжные и тоскливые — обрываются короткими. Сбросил.
— Возьми трубку, возьми трубку, умоляю, — шепчет Настя в динамик, трясущейся рукой вытирая сопли и слезы со щек. Воздух свистит, вырываясь из груди, дерет горло. — Дядя, пожалуйста…
Наконец, останавливается, покачиваясь, опуская руки — из динамика доносится механический женский голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Сглотнув слезы, Настя бредет по улице — не до уроков сегодня точно.
Плечи опущены, взгляд погас — Настя не помнит, как добралась домой. Джинсы измараны в крови, красные ссадины на колене жжет, капюшон оторван с мясом (наверное, разодрала в раздевалке, когда пыталась вырваться из лап парней), тоналку чертят дорожки туши. Она тянет тугую дверь подъезда, тяжело поднимает ноги, валится плечом на стену. Даня ведь наверняка знает, что по его душу таскают на допросы учителей, наверняка для него самого лежит повестка; значит, она добилась своего, правда? Он должен стоять у двери с ножом, протянуть ладонь, приглашая в рай; только у двери стоит овощной ларь, к ларю подставили велосипед — и никого здесь нет. Нет, он видел СМС с угрозой, он понимает, что Настя — такая же сумасшедшая, как и он, только почему же тогда
Даня не перезвонил?
В носу щиплет, и Настя сжимает зубы, цедит воздух сквозь стиснутые челюсти. Может, оставил записку? Настя замирает у почтовых ящиков, пальцы лениво перебирают глянцевые рекламки и цветастую «раздатку», ищут тетрадный листок, конверт, обрывок фантика, хоть что-то: подпись «Сука», «Стукачка», «Тварь» — хоть какое-то доказательство чувств, даже ненависти, брезгливого презрения, плевка в лицо; пальцы нащупывают сверток, сердце подпрыгивает до горла, но на обрывке — буквы «Чудо-мазь от артрита. Скидка пенсионерам». Просто мусор. За дверью соседней квартиры бубнит телевизор, пахнет котлетами и жареной картошкой (они другого-то не едят, что ли!), мир как будто и продолжает жить.
Ключ поворачивается с громким скрежетом, и Настя — дома. Родители, слава богу, на работе, не заметят прогулов дочери; вообще, дай бог, ничего не заметят. Она вешает пуховик, стягивает угги, наступив на пятку, встает перед настенным зеркалом, поправляет волосы, шмыгает сопливым носом, глотает слезы. Берет расческу с комода, быстренько ведет по волосам. Звенят ключи, брошенные рядом с расческой, покачнулся, едва не упав, флакон лака для волос «Тафт». Заходит на кухню, где на стекле еще держатся после Нового года серебристые снежинки. Кастрюля на несколько литров — в плите, Настя крутит вентиль крана, и лед воды обжигает пальцы. Она сидит на табуретке, разглядывая фотографии на холодильнике. Вот зеленоглазый усатый мужчина положил Настеньке на плечи руки и улыбается, вот Наська сжимает розовые гладиолусы — это ее первый День знаний. Тогда она думала, что нужно всего разок прийти на линейку и школа закончится, поэтому папе пришлось будить ее одиннадцать лет кряду поцелуем в щеку. Папа у нее молодец, даже на родительские собрания иногда вместо мамы ходит, и каждое первое сентября за руку водил в школу. Он вообще ничего, хозяйственный, помогает маме с готовкой — в основном разделывает курицу, отделяет мякоть от кости. У него и нож для этих целей: Настя выдвигает шкафчик, в пальцы ложится рукоять, обмотанная шнурком.
Все бы ничего, правда, родители у Насти хорошие, очень ее любят, она ребенок поздний, избалованный даже в чем-то. Настя поднимает кастрюлю, взявшись обеими руками за ручки, и тащит в комнату, расплескивая по пути, оставляя за собой блестящие лужицы. Ей на восемнадцать лет даже тусич закатить разрешили, еще обещали купить «Айфон» на окончание школы и оплатить учебу в Питере, родители прям давно копят. Ставит рядом с кроватью, и в ряби отражается равнодушное, чужое лицо.
Плевать на Дашку, плевать на Вадика с Лехой — пара месяцев издевательств, и можно свалить из города, только если бы свалить вместе с Даней.
Все бы ничего, правда, только как это объяснить, как описать этот пожар под кожей, это пламя, что лижет кости, эту боль, что гниет внутри? Когда даже слез не осталось плакать, как показать вместо сердца пустошь, плотно покрытую солью, как передать масштаб? Он должен был ненавидеть, должен был вжать в дверь так, что затылком стукнешься, наорать в лицо; должен прийти, заставить звонить Антону, извиняться долго — да хоть сапоги лизать! Наказание — тоже форма внимания, тоже касания, взаимодействия; только
Даня вообще не перезвонил.
— Посмотри, сука, что ты наделал, — Настя с размаху втыкает конец лезвия в запястье, рубит с силой. — Я заставлю тебя смотреть!
Пытается перехватить нож раненой рукой, но рукоять скользит в густом и липком, острие со стуком вонзается в пол, пальцы почему-то перестали двигаться, она падает на постель, прижимая щекой красные сердечки на розовом пододеяльнике, локоть разгибается будто сам.
Плюх!
Кровь толчками бьет в воду, темно-бордовая, почти черная, распускается тяжелыми, красивыми лентами.
* * *
Недалеко от арки рядом с домом, где под двенадцатой находится квартира № 9, прямо за железными коваными воротами, стоит кирпичное здание. Над центральным входом красным кирпичом выложено слово МИЛИЦИЯ, и если потянуть дверь, то окажешься в крохотном помещении, стены которого обиты панелями под желтое дерево — и от этого цвета уже начинает мутить. Если взглянуть направо, то натыкаешься на страшные пиксельные рожи под заголовком «Их разыскивает милиция». Грязные следы от входа ведут к письменному столу с одним офисным стулом, над часами транспарант (на случай, вдруг сомневаетесь, куда попали): ДЕЖУРНАЯ ЧАСТЬ, под ним — окошко, на окошке — решетки, за решеткой — дежурный клюет носом. Свернуть налево — и вдоль коридора в этом тошнотворном желтом мареве, через отборный мат, стук клавиатур и треск телефонов, до кабинета следователя.
Антон сидит, качаясь на стуле,