— Да понял я, понял. Оформим как угрозу жизни сотрудника, — Саня качает башкой и уходит, плотно прикрывая дверь.
Антон снова закидывает ноги на стол, тянется к красной пачке «Святого Георгия», выбивает сигарету с ярким оранжевым фильтром, зажимает уголком губ. Чиркает зеленая пластиковая зажигалка, ребра ноют при глубоком затяге. Смешно сказать — драка. Мальчишка просто воспользовался эффектом неожиданности, но даже так Антон оказался сильнее. Покалеченный одноклассник, пепелище, которое осталось от лучшего друга, пропавший мужчина — факты против того, что заметил сам Антон: олимпиадник, золотой мальчик, который краснеет от шеи до ушей, когда Дана жмется ртом к щеке. Ладно, Костю, может, и не сам — но мог видеть, раз в тот день играли на заброшке вместе; но что с Димой?
Покажу, где Дима.
Мог испугаться. Приехал, значит, Бахтин Дмитрий Олегович, начал в приступе ревности слюной брызгать, качать права. Данечка схватил табуретку или нож с кухни, пырнул со страху. Куда же Данечка против Бахтина Дмитрия Олеговича? Теперь сидит, обсирается, труп, наверное, в подвал спустил. И в штаны от страха — вот и решил поиграть в крутого, Данила Багров недоделанный, знает, что капкан захлопнулся и веревка вокруг горла стягивается, поэтому и обещал повинную. Антон стряхивает сизую пыль с папиросы в пепельницу, снова долго и со вкусом затягивается, давит окурок о стекло.
Ему не страшно. Антон пойдет к арке, табельное возьмет, конечно, но использовать не придется — он уверен. Это ведь не задержание — так, уроки жизни зарвавшемуся молокососу. Просто прижмет щегла к стенке и популярно объяснит, что такое статья сто пятая и строгач. Даня будет скулить, сопли на кулак мотать, выдаст, куда спрятал тело, подпишет чистосердечное. Потом Антон как-нибудь вымолит у Даны прощения за это неосторожное слово, которое он бросил из злости — ну, может, немного и ревности. Признаваться, что ревновал к сопляку, не хотелось даже себе — у пацана, ясно, тело, гормоны, хер стоит, наверное, как камень. Но Дана же не дурочка на такое вестись. Это малец ревнует — по-черному, аж пелена глаза стелет. У меня погоны, возраст, профессия такая… Опасная, женщины на мужчин в форме падкие. Бок снова ноет: в броске парнишки не было страха или попытки защитить, только голое, абсолютное бешенство. Антон снова тянется за пачкой, но замирает, не коснувшись, хмурит лоб, вспоминая.
Вот он спускается на вызов — жмур, самовыпил, обои на стенах в бледную розочку, Даня глядит исподлобья и вдруг выдает странный, неуместный вопрос: «А вы у соседки моей были, да? Что делали?»
Антон откидывается на спинку, так и не вытянув сигарету. Неужели тогда? Он поднимается, идет к выходу. Хорош гадать. Сегодня ночью он выбьет из Ромео не только признание по Диме, но и всю его ебаную спесь.
Вечер спокойный, тихий. Сейчас бы с работы домой спешить, к жене под бок, да только не сложилось как-то; все какие-то интрижки, съем на ночь в баре, а так, чтобы серьезное что — так оно как-то из рук утекло само, ускользнуло, извернувшись змеей; а может, и вытянул кто, украл, пока ебалом щелкал. Кто-то помоложе, крепче, с каменным, блять, хером. Воздух после вчерашних морозов, злых, режущих грудь, потеплел; с темного неба, залитого оранжевым заревом, валит крупный, влажный снег. Он оседает на низких железных оградках возле дороги, тает на щеках, липнет к ресницам, ложится на плечи тяжелыми погонами. Улица залита светом, час еще ранний, кто гуляет, кто правда спешит домой к жене под бок. Антон шагает быстро, торопится, изредка трясет башкой, скидывая снежок. Желтый свет фар разрезает белую завесу, и мимо Антона, в арку двора, медленно вкатывается черный двухсотый «Крузак», широкая шина давит тропу, и в водителе мерещится знакомый профиль. Игорь Шишков, папа Даны. А он-то какого хера тут… Сейчас? Ладно. Мало ли в городе черных джипов. Да и не может разве отец к дочери в гости приехать? Антон всматривается во двор, пытаясь увидеть «Пежо» Даны, узнать, здесь ли она, но машины нет; он останавливается у арки, прямо на границе света. Впереди — десяток метров черного зева, в нос бьет запах мочи, в таких местах всегда справляют нужду нарики (впрочем, добропорядочные граждане тоже). Антон заходит глубже, останавливается почти на середине.
— Ну, где ты? — бросает в темноту, и эхо отскакивает от промерзшего бетона. — Выходи, поговорим.
Антон сдвигает рукав, щурится, пытаясь разглядеть циферблат часов, но стрелок после света не видно, глаза еще не привыкли. То ли от движения, то ли еще чего, но в правом боку вспыхивает яркая, жалящая боль. Воздух свистит, вырываясь из легкого (не изо рта! почему из легкого?!), Антон дергается инстинктивно, давится вдохом, но под веками снова вспыхивает белым, мужчина охает. Лезвие скользит по ребру, разрезая мышцы и глубоко проваливаясь в ткани, выпуская наружу обжигающе горячую кровь. Ноги не слушаются, и удар асфальта о колени даже не слышен; наверное, это тоже больно, но между ребрами справа полыхает ад, и Антон обеими руками зажимает прореху в коже. Мозг перебирает картотеку мыслей с сумасшедшей скоростью, боль подгоняет думать еще быстрее. Пистолет? Надо держать дыру, сохранить как можно больше крови внутри, не дать вытечь, рана не смертельная: два удара — значит, пока не убивают, надо держать дыру, надо взять пистолетную рукоять… Скользкие пальцы мучают молнию, пальцы тянутся под куртку — и к кобуре. Перед глазами темнеет, сбоку появляется Даня. Спокойно ступая, он обходит следователя по осторожной дуге, встает прямо напротив, склоняет голову к плечу, рассматривая бледнеющее лицо противника. В опущенной руке — охотничий нож, с лезвия срываются в снег черные капли.
— Ты… Со спины… — хрипит Антон, и получается возмущенно, но вместе с тем — жалко, уязвлено.
— По-твоему, я идиот нападать на мужчину с табельным? — голос нападавшего звучит ровно, скучающе, и в этом едва ли узнается вчерашний школьник.
Наконец, застежка кобуры поддается, и тяжелый «Грач» цепляется стволом за край куртки, Антон пытается вскинуть руку. Короткий замах ноги, и кроссовок сильным ударом сотрясает запястье, пистолет отлетает в темноту, скользя по льду, Антон валится без сил на спину, ладонь на секунду отрывается от раны, и будто плотину рвет — кровь подтапливает снег и парит. Рука, дрожа, ложится на бок, но уже не крепко, из остатков сил.
— Ты… сука… — Антон задыхается, ловит ртом воздух, глаза стекленеют, боль разливается