В тот год летом я не поехала домой, оставшись подрабатывать в одной только что открывшейся студии живописи для взрослых и сама себе боясь признаться в том, что остаюсь из-за него. Я видела, что он уже которую неделю пытается мне что-то сказать, да и сама понимала, что мои попытки убежать от этих слов выглядят странно и глупо. Взгляды говорили лучше, чем слова, но большую часть всех событий в нашей жизни так или иначе делает реальными именно слово. Оно, как известно, было в начале всего.
В середине августа мы, как то часто бывало, встретились и пошли в кино, попав на какой-то ужастик. Потом сидели в парке – едва ли не единственном нормальном месте для детских развлечений летом, где все было как всегда: скрипели аттракционы, продавали блестящие флюгеры и шарики, пластиковые колечки и сахарную вату, дети тянули родителей к лоткам с мороженым, к длинным розовым связкам жвачек «Барби» с наклейками внутри, группа школьников пересчитывала пульки в тире. Я, стыдясь своего страха и несмелости, старательно отводила взгляд, смотрела на подол своего пестрого платья, поправляла клипсы в виде черной розы и делала вид, что смотрю на начинающее гореть в собственных алых лучах августовское солнце. Он сидел рядом, и отчаянно пытался поймать мой взгляд. И я видела это, но ничего не могла поделать со своей нерешительностью.
– Полина, – тихо сказал он, осторожно касаясь моей руки, – я хочу тебе кое-что сказать.
– Сейчас? – дрожа и все так же боясь поглядеть на него, спросила я.
– Послезавтра я уеду на месяц, – его голос стал чуть громче, я повернулась и посмотрела на него, – через месяц я смогу сказать?
– Да, – я с облегчением выдохнула и кивнула, – через месяц сможешь.
Я плохо помню, как один из его друзей, бледнея, говорил мне о том, что его больше нет. Я стояла на крыльце университета, и холодный камень ступеней уходил у меня из-под ног. Если бы не Дима и Ира, я бы так и осталась лежать на крыльце навсегда.
Перед тем, как уснуть, я всегда вспоминала всё от начала до конца. Наверное, моя память защищала рассудок, как могла, и в девяносто девяти случаях из ста я бессильно засыпала в тот момент, когда почему-то всегда со стороны – словно душа отделилась от тела – видела себя стоящей на крыльце. И лишь в одном случае я все так же со стороны видела себя стоящей в толпе тех, кто прощался с ним.
Вот и в первую ночь в краеведческом музее вышло точно так же. Я не выспалась, но чувствовала себя бодро – так бывает, когда проспишь совсем мало, и нужно рано вставать – потом весь день держишься на адреналине, силе воли, упрямстве или на чем-то еще. Ира говорит, что у сна есть фазы – она вычитала в какой-то газете (конечно, сделала вырезку, чтобы потом хранить ее в черной книге под названием «Энциклопедия быта» с сундучком на обложке), что если вписываться в эти фазы, то можно чувствовать себя хорошо, даже если спишь гораздо меньше положенных восьми часов. Так, мол, чуть ли не Петр Великий делал (надо бы у Паши об этом спросить). И теперь – не всегда успешно – она применяла это на практике: спала либо по полтора, либо по три, либо по четыре с половиной часа. Во время сессии больше никак не удавалось.
В семь часов утра я уже стояла у окна и пыталась разглядеть на небе просвет, но его так и не было – просто темно-серый перешел в светло-серый, строения и деревья выступили из тени и стали объемнее и реальнее – как на рисунке после отмывки акварели. В нашей комнате было немного зябко, и, стоя у окна, положив руки на холодный в облупившейся белой краске узкий подоконник, я всё думала: можно ли было всё исправить?
***
– Слава Богу, избавились от этнографов, от них уже голова гудит, – Паша подошел ко мне, Ире и Диме, сел рядом и положил на выкрашенную до тошноты знакомым ярко-голубым цветом парту пачку листов. До этого мы внимательно вглядывались в копию плана господского дома, которую нам заботливо предоставил геодезист.
– Легче от этого не стало, – уныло сказал Дима, скользя взглядом по большому листу, на котором проступали очертания комнат и коридоров, – может, Копанов хоть бы на них отвлекся – они же всё время мешают, а так он нам притащил этот план, и я уже чувствую, что сейчас пойдут обмеры. А я обмеры ненавижу.
– Ты улавливаешь, Поля? – усмехнувшись, Ира ткнула меня локтем в бок, – Дима вывел причинно-следственную связь: геодезист – обмеры. Я восхищена. Так и до сдачи конструкций доползем.
– Не смешно, – Дима уткнулся своим длинным носом в план дома и замолчал.
– Так что там с этнографами? – я повернулась к Паше.
– Ну, в общем, они ушли в поселок, часть уехала в деревню недалеко отсюда. Дождь, правда, – он повернулся в сторону окна и пожал плечами. На улице было всё то же серое небо без намека на просвет. Мы сидели в том кабинете школы, в котором вчера (а теперь, казалось, чуть ли не целую жизнь назад) проводили собрание. Через час нужно было выдвигаться, чтобы осмотреть наш объект. Дождь сегодня едва моросил, так что отлынивать от практики нам никак было нельзя. Виктор Сергеевич выдал нам дождевики, видимо, из расчета по одному на полтора человека, потому что на археологов их все-таки не хватило. Они, правда, заявили, что им дождь не страшен и пошли копать как были.
Увидев, что Ира стала что-то показывать Диме на плане дома, я повернулась к Паше:
– Мы сейчас идем к дому, – заговорщическим голосом зашептала я, – может быть, ты раскроешь им все свои секреты, как и обещал.
Паша едва заметно помотал головой.
– Давай не сейчас, Поля. Думаю, лучше вечером за рюмкой чая. У нас у всех голова сейчас не тем забита.
– Замётано, – я кивнула, – у меня только еще один вопрос. А почему ты с этнографами не поехал? Я думала, ты с ними в отряде.
– Ну, странно задавать этот вопрос после вчерашнего, да и я вообще-то более или менее свободный художник в этом году, – он усмехнулся и поправил выбившуюся из хвоста прядь темных волос. – Я договорился, что у вас на подхвате буду, у вас же Дима только один, ну и я как бы… принеси – подай. Вдруг что понадобится. Вас же могут