Я подумала, что Паша уже в который раз за те сутки, что мы с ним знакомы, совершает очередной здравый поступок. Если он сделает еще что-то хорошее, Ира начнет рассматривать его, как потенциальный вариант для отношений. Впрочем, через пару секунд мне вспомнилось, что ей всегда нравились парни с карими глазами (что она только в них находила?), а Павел в этот критерий никак не вписывался.
– Не обольщайся, – я покачала головой, – на реставрации зданий удел архитектора – молчать в тряпочку. Шучу, – я засмеялась, увидев недоумевающее лицо Паши, – ни я, ни Дима, ни Ира не будем реставрировать, например, несущие конструкции или перекрытия – это задачка для конструкторов и рабочих, не для нас. А вот мы уже будем смотреть за тем, кто что подкрасить, выпилить, подтянуть и так далее. Ну, чтобы усадьба не потеряла свой аутентичный облик – а о том, какой она была, нам как раз и расскажут фотокарточки и наброски, которые ты скопировал в музее. Это ведь они? – я кивнула на пачку листов, которая лежала передо мной.
– Они. Специально для тебя сделал копии всего, что нашел в закромах родины. План у вас, я смотрю, уже есть, но у меня проблема – я в таких вещах ничего не понимаю. Может, объяснишь, где и что там располагается? – прошептал Паша, – не забывай, я ведь…
– Помню-помню, – я махнула рукой и повернулась к Ире с Димой. Те уже успели повздорить – Ира требовала, чтобы Дима вечером приготовил суп с клецками, он же заявлял, что задумал что-то другое.
– Мы план у вас заберем, не против? – спросила я, но они меня не услышали.
– Так я и думал, – многозначительно сказал Павел, глядя на лист. Я тоже стала всматриваться в него и поняла, что в двух местах план был истерт, а ксерокопия, очевидно, только усугубила эту ситуацию.
– Да, вот здесь, где несущая стена между, очевидно, каким-то кабинетом и спальней, просто белое пятно, а вот тут, – я показала план первого этажа, – где кухня и кладовая – вообще какая-то клякса. Но, насколько мне известно, дом ведь в хорошем состоянии, разве нет? Сегодня я слышала, что Копанов разговаривал по телефону с кем-то из наших преподов и сказал, что все стены целы, правда, крыша прохудилась, но это не так страшно, как если бы сыпались стены и перекрытия. А ты что думал? – я подняла на него глаза.
– Ммм… да так, – Паша помотал головой, – теперь точно вечером. Не пора ли нам идти к усадьбе?
– Да, – я встала со стула и взяла в руки дождевик, – пора.
***
Вчера сквозь пелену дождя и усталости я почти ничего не поняла и не увидела. Сегодня же, в прозрачном воздухе хоть и дождливого, но светлого и не такого ненастного утра, в его низком серо-жемчужном небе, я, еще издали увидев усадьбу, сразу влюбилась в дом. В тот момент я понимала Павла, который, как я считала, был влюблен в давно умершую девушку – со мной периодически происходило то же самое, только он, как историк, был влюблен в когда-то живого, но теперь мертвого человека, а я – в когда-то жилое, но теперь опустевшее здание. Оно было удивительно гармоничным и… каким-то призрачным – быть может, из-за того, что его фасад давно нуждался в реставрации, оно и выглядело не как дом, а как его спокойный добрый призрак, никому не причиняющий вреда.
– Борисов-Мусатов, «Призраки», да? – тихо прошептал над моим ухом Паша. Я слегка вздрогнула, дымка иллюзии того, что в этом мире существуем только и я дом, рассеялась.
– До твоих слов бы сказала, что Левитан, – еле слышно ответила я, поворачиваясь к нему и встречаясь взглядом с серыми глазами. Кажется, сегодня в этом мире слишком много серого. – Но, наверное, ты все-таки прав.
Пару секунд он не двигался, потом вздрогнул и, улыбнувшись, сказал:
– Знаешь, мне почему-то кажется, что вот сейчас мы войдем туда и уже не выйдем такими, как раньше. Это глупость?
Я снова повернулась к дому – мелкие бисеринки дождя еле слышно стучали по тонкой пленке дождевика, издали вдруг послышались знакомые и ставшие почти родными за время учебы звуки – стук и крики строителей.
– Это не глупость. – я покачала головой, – тебе ли не знать, что погрузившись в историческое событие и узнав о чем-то или о ком-то, ты уже больше никогда не будешь прежним. Вот и у нас также, особенно со старыми домами. Пойдем скорее, а то Ира и Дима точно убьют друг друга, если за ними не проследить.
Словно услышав меня, Ира, тащившаяся вслед за Димой по грязной и мокрой траве, остановилась и махнула нам:
– Эй вы, голубки! – крикнула она, чем тут же разрушила всю атмосферу загадки и гармонии. – Давайте быстрее.
– Чего? – крикнула я в ответ, – мы идем! Покажу тебе сейчас голубков, – я помахала ей кулаком и, повернувшись к Паше, сказала: не обращай на них внимания… странные они у меня.
Он снова посмотрел на меня прозрачными серыми глазами и мягко улыбнулся:
– Да ладно тебе. Ничего такого она не сказала.
***
Метрах в двадцати от дома становилось понятно, что когда-то здесь был вход на территорию усадьбы. Ворота выходили на север – самих ворот уже не было – судя по фотографиям, он исчезли во второй половине восьмидесятых, когда дом оказался заброшенным. Я попыталась осмотреться – слева, неподалеку от дома, стоял музей и бывший флигель, значит, когда-то здесь могли быть и другие постройки. Остатки ограды и сама территория вокруг дома были уделом археологов. Судя по обрывкам фраз, которые мне довелось услышать на собрании в школе, они делились на группы, и каждая занималась своим участком.
Шурша дождевиками, мы добрались до прямой аллеи, которая вела сразу к крыльцу дома. Поскольку кованые ворота растворились в бездне перестройки и, скорее всего, нашли свой покой где-то в пункте металлоприема, знаком того, что мы наконец пересекли черту, служили два широких белых столба по обе стороны въездной тропы. Штукатурка на них потрескалась и кое-где обнажала неприглядные стороны беспощадного времени, а дождь, который все также моросил, сделал их и вовсе серыми.
Вблизи, уже без легкой дождевой завесы, дом выступал из тени со всеми своими проблемами и немыми вопросами в пустоту – с трещинами и потертостями, со сбитыми дверными косяками и отсутствием стекол в нескольких окнах.
– Всё это выглядит так, будто пожилая дама подняла вуаль своей шляпы. – сказала я Паше, когда мы на пару мгновений остановились перед низким светлым