Дом Сергея Петровича, впрочем, я в сгустившихся сумерках все же разглядела. Не очень большой, кажется, в шесть жилых комнат, он был словно бы спрятан от шума главных улиц немного в стороне и скрыт деревьями, росшими перед ним. У дома имелась одна примечательная деталь – на самом верху над крышей виднелась круглая вишневая башенка. Впрочем, от страха мне было не до деталей. Как только мы вошли в дом, Быстряев крикнул в глубину комнат:
– Саввишна! Вот я и воротился!
Через несколько секунд из полумрака вынырнула невысокая дородная дама довольно почтенных лет. Одета она была в серебристо-серое платье в тон таким же серебристо-серым волосам, а на носу у нее красовались кругленькие роговые очочки.
– Сергей Петрович, уже приехали! – воскликнула она звонким, чуть ли не девичьим голосом. – И с гостями! А Марфа Филипповна уже ушла.
– Так чего же, Саввишна, разве ж ушла она, ничего не приготовив? – с сомнением в голосе спросил Быстряев.
– Да как же! Весь день возилась. И белье, с позволения сказать, давеча ее соседка-поденщица принесла. А наготовила изрядно. И третьего дня зачем-то приходила. Я ей говорю: да ведь Сергей Петрович только через два дня приезжают, ну а она – вы знаете…Говорит, мол, хватит долдонить.
– Да уж, – Быстряев устало улыбнулся. Кухарка у нас – высший свет! Говоришь ей: ну зачем столько? А она тебе: «Барин-то наш ничо не понимат! А ну как в дом приведет невесту-от, так ей и подать-то ничо не бут!». Ладно, Саввишна, дорогой ты мой человек, сделай милость, прими моих гостей по высшему разряду. Это вот, – он поворотился к нам, – няня моя, Епистимья Саввишна. Она у меня здесь пока что навроде экономки. Были горничные, да вышли все – Марфа Филипповна всех извела своею несносностью. Теперь она тут и варит, и прибирает – и платы за то дополнительной почему-то не берет. А это, Саввишна, мои самые дорогие гости, какие только могут быть: Маргарита Яковлевна, Софья Николаевна и Иван Николаевич. Приюти и обогрей всех, а я пока живо кой-куда съезжу. Ну и ужас с нами в дороге приключился! Впрочем, все потом.
Быстряев, оправдывая свою фамилию, моментально растворился в темноте мартовского вечера, а мы остались в доме на попечении Епистимьи Саввишны, которая почему-то сразу же по-особенному расположилась к Маргарите. В тепле и в мягком желтом свете керосиновых ламп и я, и Гося, и Ваня пришли в себя, перестали вздрагивать от каждой тени и, наконец, смогли оглядеться.
Дом Быстряева оказался невероятно изысканным. Мебель, картины, обои на стенах, ковры, книги в шкафах – все было подобрано с таким художественным вкусом, что мы, войдя в гостиную, раскрыли рты. Кто бы мог подумать, что вместо беспорядочного холостяцкого жилища мы увидим этакий образцовый дом, который напоминает музей. На одной из стен в гостиной висел портрет красивой дамы средних лет. Дама была поздних Николаевских времен и сама по себе композиция портрета напоминала где-то виденную мной великую княгиню Анну Федоровну[7], писанную Винтерхальтером. Похожее бледно-лиловое платье с белыми кружевами, соломенный капор. Правда, была она все же моложе сбежавшей от цесаревича великой княгини, но, как и Анна Федоровна, казалась красавицей – мягкие каштановые волосы и темно-серые глаза.
– Это матушка Сергея Петровича, Агриппина Петровна, но живет она сейчас не здесь, а у дочери в Тобольске. Я вот тоже там живу, только сейчас приехала погостить, пока Сергей Петрович себе прислугу не наберет. Заодно и навестила своего воспитанника. А это Агриппина Петровна здесь все собрала и обставила с таким вкусом, – заговорщическим шепотом затараторила Саввишна, оглядывая при этом Маргариту, – Очень уж ей хочется, чтобы Сергей Петрович женился на какой-нибудь достойной девице, а чтобы ее не стыдно было в дом привести, она все это здесь и сделала. Сама-то она, в общем, не из аристократов, однако, вкус имеет порядочный, и отдыхать и развлекаться, несмотря на лета, умеет красиво. Супруг у нее был, царство Небесное, человек такой же простой, как Сергей Петрович, а она вот всегда стремилась к изыскам, и желает, чтобы ее невестка тоже ни в чем не нуждалась. Только знаете, а невестка все никак не находится! Уже и свахи сюда повадились ходить – в Омске их пруд пруди, больше, чем казаков скоро станет. Да что ж это я! Вас ведь ужином накормить надо!
***
Через час Быстряев заявился, да не один, а – кто бы мог подумать – с Михаилом! Забыв обо всех приличиях, я бросилась ему на шею, и так мы и стояли, в то время, пока все смотрели на нас.
– Миша, миленький, видел бы ты, что с нами приключилось по дороге сюда! – шептала я, обнимая его и пряча голову у него на плече. И почему тебя с нами не было?
– Что же там с вами произошло? – удивлялся он, поглаживая меня по плечу, – Сергей Петрович говорил-говорил всю дорогу, а я и понять не мог.
Когда первые восторги улеглись, мы уселись в гостиной. Сергей Петрович, обведя рукой сие подобие музеума, скромно изрек:
– Матушка моя обладает большим художественным вкусом.
– Епистимья Саввишна нам уже рассказала, – ответила я. – И это ваша матушка на портрете?
– Она самая. Она, знаете ли, немного не по чину всегда хотела жить, ну да, имея такой вкус, почему бы и нет? И любит это все: все эти жирандоль[8], валансьён[9], грогрон[10]и прочие вещицы, милые сердцу.
Михаил терпеливо ждал, пока мы расскажем ему о случившемся. После горячего ужина, приготовленного Марфой Филипповной, знакомства с которой мы все же хотели бы избежать, нам уже не было так страшно, однако, всем было ясно, что произошедшее – вещь фантастичная.
– В какой же переплет вы могли попасть, Сергей Петрович! – Михаил покачал головой. – Я о таком только от старой няни слышал. Она мне говорила никогда не соглашаться играть во что-нибудь с незнакомыми людьми, особенно с попутчиками. Как вы так вовремя догадались, Маргарита Яковлевна! – воскликнул он.
– В последний момент догадалась. – она пожала плечами. – То ведь сами знаете, кто был. А я в самую последнюю секунду все в голове сложила: и эти фразы его про желания, и настойчивость, и дурацкую шляпу.