– Интересно, откуда она взяла эти слухи про альбом, да еще и мне не сказала? – возмутилась я и посмотрела на Пашу.
– Не знаю. – медленно произнес он, пристально глядя мне в глаза. – Потанцуешь со мной?
Отказываться я не хотела, хотя моя жуткая стеснительность и совершила попытку сковать все мое тело. Я посмотрела на него и кивнула – кажется, слишком резко, будто механическая кукла. Паша подошел ближе, протянул мне руку, а потом осторожно, наверное, боясь, что я сейчас вздрогну и снова убегу, обнял меня за талию и слегка придвинулся.
– Ты любишь эту песню? – спросил он.
Я все так же механически кивнула и попыталась спрятать от него лицо, для чего пришлось сделать вид, что я собираюсь положить голову ему на плечо. Правда, потом я поняла, что моя неловкость от этого никуда не исчезла, а когда я увидела, что обхватившая за плечи Диму Ира подает мне одобрительные знаки, мол, молодец, хватай его, я и вовсе растерялась. В тот момент, когда мне в голову пришла дурацкая мысль просто сбежать, Паша вдруг взял меня за руку и тихо сказал:
– Просто танцуй. Тебе же нравится музыка.
И мне стало как-то легче.
Небо совсем потемнело, а дождь впервые за долгое время прекратился, и, подняв глаза вверх, я поняла, что синий бархатный покров в вышине будто бы очистился, стал каким-то вымытым и четким. Одна за другой, в небе стали проглядывать яркие белые звезды.
– И это было первое, что увидели эльфы, – произнес Паша, тоже поднимая взгляд вверх, – И последнее, что видели потом многие из них.
Он потом долго говорил что-то еще, и его голос, и знакомая музыка – все постепенно немного успокоило меня. Танцующие тоже болтали и были увлечены друг другом и, в сущности, не очень-то обращали на нас внимание. Правда, в стороне я в какой-то момент вновь увидела Олю, которая неотрывно следила за нами. Интересно, неужели ей тоже нравится наша с Ирой любимая группа? Такой поворот событий казался мне в некотором роде святотатством.
Играла уже, кажется, седьмая по счету песня Бэков, когда Паша, вдруг наклонившись над моим ухом, шепнул:
– Поля, можем поговорить?
Я снова кивнула и подумала, не выглядят ли мои кивки со стороны так, будто я откусила себе язык и разучилась разговаривать. Что ж, рано или поздно этот разговор должен был состояться, и лучше выяснить все сейчас, когда всем вокруг все равно, где мы и чем занимаемся. Я поискала в толпе Иру и Диму, чтобы получить одобрительный и ободряющий взгляд подруги, но они как сквозь землю провалились.
– Пойдем, – Паша протянул мне руку, – Это ненадолго.
Мы пошли в сторону дома Кологривовых, музея и нашей уютной пристройки, которую уже завтра предстояло покинуть. Дорожка, которая вела наискосок через школьный стадион, освещалась одним-единственным фонарем, стоявшим ровно посередине, но до него еще предстояло добраться.
Оказавшись около пристройки, мы оба остановились на своем привычном месте – возле лампы, одиноко болтавшейся под крышей – и как она не перегорела за все это время?
– Нам надо поговорить, – Паша, видимо, решил не тянуть и начал сразу, пока я не придумала какую-нибудь дурацкую причину для побега. Вообще-то мне и самой очень нужен был этот разговор, но я совершенно не знала, что буду говорить.
– Надо, – сказала я, ковыряя землю носком кроссовка, – только вот…
– Послушай… – выпалил он, – я должен сейчас все сказать, иначе сойду с ума. Ты должна знать, что я влюбился в тебя – и это все серьезно. За эти три недели я понял, что если вернусь обратно в город, не понимая, что между нами происходит, или, хуже того, если мы вернемся и разойдемся в разные стороны, я этого себе никогда не прощу.
Это было поразительно, но точно такие же мысли накануне были и в моей уставшей голове. Я хотела что-то ответить, но не знала, что – только стояла и смотрела в его серые глаза, а он все говорил:
– Послушай, Поля, я такой человек… Если уж я все это почувствовал, то я уверен – это серьезно. Ты не думай, что я сейчас тут стою и вешаю тебе лапшу на уши или еще что-то подобное.
– Я не думаю, – выдавила из себя я, качая головой, – я понимаю.
– И я знаю, что ты любила или, может быть, до сих пор любишь другого человека. Того, которого теперь нет.
Зачем он это сказал?
В меня будто ударила молния, и даже перед глазами на миг полыхнуло белым. Я схватила Пашу за локоть, чтобы удержаться и нечаянно не упасть.
– Тебе Ира или Дима рассказали? – тихо спросила я.
– Нет, – твердо ответил он. – Я ведь сам тогда догадался, это несложно понять. И я…все понимаю. Для того чтобы прийти в себя, нужно много времени.
Сколько это – много? Да и что такое вообще время для разных людей в таких случаях? Кому-то хватает месяца, чтобы забыть человека, с которым прожил долгие годы, а кто-то годами не может успокоиться и думает о том, кому даже не успел признаться в каких-то чувствах. Меня до сих пор терзало чувство вины – мне было стыдно перед Михаилом за то, что я так ничего ему и не сказала, за то, что оставила его в этой неопределенности, а потом он уехал и погиб. Могла ли я все исправить? Мне казалось, что эта фраза уже должна быть выжжена на моем сердце. Любила ли я его по-настоящему, раз так скоро – всего через два года! – смотрю на стоящего напротив меня Захарьина и хочу сказать, что тоже полюбила его? Да есть ли в этом мире вообще хоть что-нибудь правильное?
– Паша, ты не представляешь, как мне тяжело о нем вспоминать, – выпалила я. – Я виновата в том, что так ничего ему и не сказала и… я вообще страшно стеснительная и не умею я общаться с парнями. Чуть что – убегаю, как дура, и то, что я сейчас тут с тобой стою – для меня это раньше было чем-то совсем фантастическим. И я так хотела с тобой поговорить, знала, что это нужно сделать, но когда ты сейчас вдруг сказал о нем… прости, пожалуйста, но я не могу, сейчас не могу, – у