– Если там тебя не избили и не унизили – не считается, – ответила она, засмеявшись.
– А без избиений как-нибудь можно взрослым стать? – задал резонный вопрос Дима.
Ответить ему никто не успел – в прихожей послышался довольно громкий шорох, а затем звуки чьих-то шагов. Мы все обернулись и увидели стоящего в дверном проеме Соболева.
– Здрасьте… – смущенно улыбаясь, произнес он, – я вам тут, наверное, помешал.
Я украдкой бросила взгляд на Ангелину Николаевну – она улыбалась, глядя на участкового. Вот это поворот! Неужели он за ней ухаживает?
– А мы уже уходим, да, ребят? – Паша, кажется, подумал о том же, о чем и я, и быстро соскочил с кресла. – Ангелина Николаевна, я к вам завтра или послезавтра забегу – нужно кое-что показать. Вы простите, что я раньше об этом не говорил, думал, найду еще что-нибудь, но… Можно будет зайти?
– Конечно, – Ангелина явно поняла, что мы что-то заподозрили, слегка смутилась и потому не успела толком сообразить, о чем это Захарьин говорит. Она с трудом встала, чтобы проводить нас, а Соболев неуклюже подхватил ее под локоть.
***
Наступила пятница, но ни утром, ни днем Паша к Ангелине Николаевне попасть не смог. Выяснилось, что библиотекари забыли попросить нас помочь им в самом книгохранилище, где находились расположенные по алфавиту книги – там нужно было пройтись среди стеллажей и приклеить к полкам бумажки с таинственными шифрами. Нам всучили какую-то непонятную инструкцию, которую смог прочитать только Паша, и мы еще на полдня пропали среди пыли и полутьмы библиотеки.
Планы, о которых нам поведала Марина Викторовна, тоже не были претворены в жизнь: в пятницу никаких посиделок у костра организовать не смогли. Они должны были состояться, но после прощальных ритуалов археологов, на которых мы тоже присутствовали. В семь часов вечера первокурсники с невероятно важными и задумчивыми лицами стояли над раскопом и кидали в него перчатки, а потом по одному подходили и скидывали лопаты на отвал. Но как только последняя лопата коснулась горы влажной коричневой земли, над нами загрохотало, и вскоре морось сменилась настоящим дождем.
Впрочем, в спортзале школы было не хуже: кто-то быстро организовал хоть и скромный, но неплохой перекус со столовскими булочками, яблоками и даже бутербродами с колбасой. Два парня-этнографа сбегали к бабушке, у которой брали интервью, и притащили от нее электрический самовар. Из недр раздевалки спортзала выудили огромный магнитофон (в моей деревне похожий был у одного парня, и летом он до поздней ночи носил его на плече, а из колонок нечленораздельно орала какая-то дискотечная музыка), и установили его на скамейке, на которой, должно быть, во время уроков отсиживались освобожденные от занятий школьники.
Правда, сначала археологи все же заставили всех рассесться на спортивных матах, кто-то достал гитару, и студенты истфака вместе со своими преподавателями начали петь. Я, Ира и Дима, конечно, ни слова не знали, но рядом сидел Захарьин, который покачивал головой и подпевал, и я про себя отметила, что голос у него очень даже красивый.
Я вообще в тот вечер, должно быть, слишком много смотрела на него, и в груди у меня нарастала смутная тревога, словно я чувствовала, что могу его потерять. Теперь, когда он эти три недели был рядом, всегда готовый помочь, рассказать что-то интересное, упертый в своем желании докопаться до правды, я чувствовала, что он не должен просто так исчезнуть из моей жизни. И еще я чувствовала, что по-настоящему полюбила его, вот только из-за своей стеснительности все медлила с разговором, а он, наверное, боялся испугать меня излишней настойчивостью.
В спортзале было много студентов – человек тридцать вместе с нами, да еще несколько преподавателей в придачу. Мы заметили, что Хвостов мило болтал с Мариной Викторовной, а Копанов – с пожилыми археологами, с которыми мы не были знакомы. В какой-то момент Паша наклонился ко мне и шепнул на ухо:
– А вот эта песня – про Тару.
Слушая его, я посмотрела в ту сторону, где сидели этнографы, и увидела вездесущую Олю – прищурив глаза, она сверлила взглядом меня и Пашу.
Я сразу же отвернулась – на Олю мне было плевать, пусть думает, что хочет. Меня в тот вечер вообще интересовало только одно: будет ли у нас с Пашей какой-то разговор? Начать его самостоятельно я так и не решилась, за что не раз была отчитана Ирой. И еще я прекрасно понимала: даже если я начну этот разговор, из-за моего стеснения он может свернуть в совершенно другую сторону, и тогда все будет испорчено.
В десятом часу, когда за окном стало понемногу смеркаться, кто-то вышел на улицу и выяснил, что дождь прошел. Площадка перед школой была заасфальтирована, и особой грязи там не наблюдалось, и потому решили все же переместиться на улицу вместе с магнитофоном, чтобы потанцевать.
В сумерках возле дальних школьных кустов сразу же замелькали огоньки сигарет – преподаватели отходили подальше, чтобы не подавать студентам дурной пример (который им уже подали до них) и тихо болтали о чем-то своем. До моих ушей доносились слова вроде «учебные планы», «тарификация», «программы» и Бог весть что еще – какие-то совершенно непонятные археологические и этнографические термины.
Когда была допета последняя археологическая песня – наскоро сочиненный кем-то из студентов гимн подошедшей к концу экспедиции, которой присвоили код «П-98», девочки-этнографы побежали к магнитофону. Заиграла ритмичная и быстрая музыка – что-то из отечественной попсы, и все бросились танцевать, как могли. Так с полчаса мы бездумно протряслись под музыку, причем, я танцевала на автомате, все время думая, останемся ли мы сегодня с Пашей наедине и будем ли о чем-то говорить. Может, это случится тогда, когда все закончится, и мы разойдемся спать?
Очередная песня закончилась, вдали у магнитофона послышалась какая-то возня, и через несколько секунд до моей затуманенной раздумьями головы донеслась знакомая мелодия медленной песни.
– Бэкстрит бойз! – подпрыгнув, завопила Ира и, схватив Диму за рукав, потянула его танцевать, пока не начали разбирать парней, которых вечно было меньше, чем девчонок.
– О Господи… – выдохнул Дима.
– Между прочим, у них в следующем году выйдет новый альбом – вот увидишь, весь мир взорвется, –