Вдруг далеко, внутри темной зашумевшей от ветра громадине леса мелькнул луч белого света. Он быстро приближался, и, вглядевшись, я поняла, что это свет от фонаря.
Свет этот странно и тревожно метался, то припадая вниз, то взметываясь вверх, иногда прерывался, когда тот, кто держал его в руках, на несколько секунд пропадал из вида за деревьями.
Это был не Паша – слишком низко от земли метался фонарный луч. Поняв это, я шагнула навстречу тому, кто вот-вот должен был вынырнуть ко мне из темноты, и, когда свет стал ближе, разглядела две фигурки, которые оказались внуками бабы Нади: Сережей и Димой. Их черные глаза были широко раскрыты, словно они убегали от чего-то неведомого и страшного, а Сережа, державший фонарь, шумно выдыхая, крикнул мне:
– Быстрее, быстрее!
Danse macabre*
*Пляска смерти (франц.)
Я сидела в кухне у Вари, и там было тепло.
Март подбирался к своей середине, оставалась еще половина Великого Поста, а Пасха в этом году у православных совпадала с католиками. Впрочем, пока что Пореченск готовился к другому – двадцатого марта открывалась Благовещенская ярмарка.
После поездки в Омск и известия о том, что государь император личным указом повелел снять все обвинения с Якова Мацевича, мой батюшка, возрадовавшись, спросил у меня, не хочу ли я пригласить к нам на обед семью Маргариты, пока они не уехали в Омск, а оттуда, возможно, обратно в Польшу. Впрочем, о возвращении говорить пока было рано – Яков Иванович обрадовался только тому, что его доброе имя восстановлено, а вот, услышав об отъезде, по словам Маргариты, впал в состояние глубокой задумчивости. Матушка же ее и слышать об этом не желала – оставлять могилу Януша она не собиралась ни в коем случае.
– И она мне сказала, что нашла выход, – Маргарита, глядя куда-то сквозь меня, улыбалась какой-то холодной странной улыбкой, – если мне хочется вернуться, я могу выйти замуж за Яна Бобровского – он наш сосед, мой друг и дальний кузен, как ты помнишь – ведь он наследует после отца, вернее, после Зыгмунта и его Кшиштофа. Тогда, мол, я вернусь и стану хозяйкой Хабера и начну всё ab ovo[1]. Отец, конечно, совсем не понял этой идеи, к тому же, Бог знает, что там будет с Зыгмунтом – его-то арестуют все-таки или нет? Я-то уверена, что это он во всем виноват, даже в гибели Валериана, а уж про донос на отца и говорить нечего! Но все же – арестуют ли его? Об этом император не написал. А еще часть земель нашей ординации после восстания отдали во владение крестьянам, которые пользовались этими отрезками до всего произошедшего, так что там у нас остались не Бог весть какие просторы, и все же…
Так она говорила и говорила – и радостная, и нет, а Розанов был мрачнее тучи и сидел, запершись у себя в кабинете, пока мы с Госей перебирали его докторские тетради. Задать вопрос о нем я не решалась, да и к тому же, Маргарита явно не была настроена на то, чтобы впустить в свою жизнь романтику. Мне подумалось, что в таком случае тот не знакомый мне Ян Бобровский не так уж и плох, в конце концов, они с Госей, кажется, добрые друзья.
Мне почему-то отчаянно хотелось как-то устроить ее судьбу, но я трепыхалась, как рыба, выброшенная на льдину, и не знала, что придумать. Маргарита, кажется, не слишком-то нуждалась в любви – по крайней мере, она выглядела так, будто сердце ее навсегда теперь закрыто от этого. А Розанов – с ним все было понятно, и она это тоже знала. И все же, кому из них я при таком раскладе больше хотела помочь?
Правда, если с моими друзьями все было сложно, но понятно, то дома я уже мало что понимала. После нашей поездки в Омск Ваня переменился к Катерине – пусть не резко и не слишком очевидно, но все же что-то такое новое в его поведении обозначилось, а что – Катерина, должно быть, понять не могла. С ней он вел себя почти так же, как и раньше, с той лишь разницей, что все же, наверное, впервые в жизни проявил такую настойчивость и заставил ее принести извинения Варе. Едва ли не скрипя зубами, Катерина это сделала, и Варя, всегда такая смелая и прямая, смутилась и почему-то покраснела. Я же с Катериной после ее слов о холопах старалась говорить как можно реже.
– Право, и где она этого нахваталась? – смущенно говорил Ваня, – Я о словах про холопов, конечно же.
– Так ведь она из Казани, – отвечала я. – А там у них было крепостное право.
И вправду – я в своей жизни не видала ни одного крепостного. Все крестьяне, которые жили в Пореченске, были совершенно свободными, и мне все эти вещи казались какой-то далекой диковинкой.
Ваня хмурился и вперивался глазами в Бог весть где взятую газету – в Американских штатах тем временем янки вовсю добивали бедных южан.
– Оригинально, во всяком случае! – восклицал мой брат. – Только я так и не понял, за какую сторону сражается штат Кентукки?
Михаила я в начале марта видела редко, и это страшно расстраивало нас обоих. Полторы недели ему пришлось поразъезжать по округу, и только после этого он смог вернуться в Пореченск и отдохнуть.
Сам же батюшка снова засобирался в Омск – как назло, уехать ему нужно было в день открытия Благовещенской ярмарки, и он ломал голову над тем, кто из местных полицейских или каких-нибудь других чинов заменит его в роли главного лица.
Но в тот мартовский вечер я сидела в кухне у Вари, и мне было хорошо, потому что я ждала Михаила – он должен был приехать или поздно вечером, или же рано утром. Ваня был с отцом в управе, а Катерина не выходила из матушкиной комнаты.
Скоро Михаил должен был завершить мой портрет, и мы условились, что в последующие недели нужно будет непременно постараться это сделать. Впрочем, уверенности никакой не было – начиная это дело, мы увлекались разговорами и долгими объятиями, и заставить нас заниматься портретом мог только проходивший иногда мимо моей комнаты батюшка, который, слегка покашливая, напоминал о своем