А еще я, наконец, собиралась начать ту свою фантастичную повесть.
Сидя в кухне, я замечталась о предстоящей встрече так, что даже не заплакала, начав резать лук – мне захотелось помочь Варе с обедом, и я едва ли не с боем вырвала у нее разрешение что-нибудь сделать. Кроме меня, правда, была в кухне и Таня, которая возилась возле дальнего стола, стоявшего у окна. Когда она подошла к нашему столу с большой глиняной чашкой и поставила ее напротив Вари, я так и подпрыгнула на месте, а Варя, округлив глаза, напустилась на сестру:
– Ты чевой-то это наварила? – воскликнула она, впервые за долгое время заговорив как местные чалдоны[2], отчего я сразу вспомнила кухарку Быстряева – Марфу Филипповну.
– Сказала ведь тебе, что грибы к рису надо, грибы! – Варя заохала, воздев руки к небесам и глядя на принесенное Таней блюдо – в чашке была кутья.
– Так ведь думала, в церковь снесем… – оправдывалась Таня, которая, кажется, сама не понимала, что она наделала.
– Так то в прошлую пятницу было, перед Феодором Тироном! – охала Варя, – да как же ты… ой, убереги, Господи, от греха-то…
Варя прогнала сестру из кухни мокрым полотенцем, отправив ее в комнаты – собирать с постелей белье, которое нужно было отдать поденщине, а заодно поискать вещи, которые стирались дома.
За несколько дней до ярмарки к нам заглянул Розанов. В кои-то веки у него выдался свободный день, и он решил попытать счастья – обойти всех своих друзей и вывести нас всех на прогулку. Поскольку дело уже шло к вечеру, мы все оказались свободны: и я, и Михаил, и Маргарита, и Ваня, за которым увязалась и Катерина, хотя особенно ее никто и не звал. Однако было бы плохим тоном не взять ее с собой, и в тот вечер мне показалось, что Ваня, глядя на ее улыбку, красивые глаза, хорошенько завитые локоны и платье цвета морской волны, снова готовился сдаться. Собственно говоря, мне до сих пор было не совсем ясно, что он собирался делать дальше.
Но в тот вечер было не до подобных разговоров. Вспомнив о том, что в доме отца Евстафия может сидеть и скучать Гавриил, мы забрали его с собой и направились в сторону Рыночной площади – поглядеть на приготовления к новой ярмарке.
Надо сказать, что на первый взгляд площадь выглядела так, будто все, что нужно, собираются установить в последний момент перед открытием по мановению какой-то волшебной палочки. Единственным, что внушало надежду и высилось на площади столпом и символом постоянства, был внуковский чайный павильон, украшенный разными завитушками и еще Бог весть чем.
Поскольку вероятность того, что братья Внуковы утащат нас на своих санях навстречу очередным чаерезам, была крайне мала, мы двинулись к павильону, в надежде найти там кого-то из хозяев.
Все трое, а с ними и Дарья в действительности были там. Компанию им составлял долговязый и худой седоусый мужчина, которому на первый взгляд можно было дать лет пятьдесят. Кем был сей персонаж – никто из нас не знал.
Внуковы, будучи Внуковыми, поприветствовали нас весьма шумно. Раскидывая руки и распахивая свои огромные объятия, они грозили перевернуть собственный павильон, однако, до этого дело не дошло. Когда первые восторги встречи поутихли, они решили представить нам своего гостя. Оказалось, что он был очередной денежной идеей Александра.
– Господин Пермяков – ярмарочный фотограф! – провозгласил Сашка. – Он будет квартировать в нашем павильоне и создаст изображения наших горожан, конечно, если они расщедрятся на фотопластинку.
Я предположила, что определенный процент от сего действа будет отчисляться в карман Внуковых, но вслух говорить этого не стала.
– Кстати говоря, делать я буду тинтайпы, то бишь ферротипы – изображения на металлических пластинках. – господин Пермяков улыбнулся. – А ежели хотите, продемонстрирую прямо сейчас.
– А чем это у вас так интересно пахнет? – задумчиво спросила вдруг Катерина.
И вправду, откуда-то справа доносился загадочный по своей природе приятный сладковатый запах.
– Если бы я не знал, что здесь неподалеку фотоаппарат, я бы сказал, что вы кого-то здесь режете или зашиваете, – усмехнулся Розанов. – Но такого здесь не наблюдается, а значит, сие вещество не эфир, а коллодий.
– Все верно! – воскликнул фотограф. – Именно что коллодий, ведь им и обрабатывают пластинки: хоть стеклянные для амбротипов, хоть металлические для ферротипов. Желаете почувствовать на себе силу моего искусства?
Мы согласились, и вскоре, отворив занавешенную шторой небольшую дверцу павильона, попали в фотографический кабинет.
И вот, через пару минут я уже стояла рядом с Михаилом, а в затылок мне впивались рога железной подпорки, которая была призвана держать мою голову ровно.
– Чтобы вы не вздрогнули, испугавшись яркости вспышки, иначе все пойдет насмарку, – объяснил фотограф, сопроводив свою речь не слишком прилично звучащим термином «копфгальтер». Оказалось, что на самом деле так именовалась эта самая подпорка.
Минут десять фотограф крутился около нас, строя композицию, потом отлучился в какую-то каморку, скрытую от нас длинными темными занавесками. Вскоре из-за шторы донесся все тот же сладковатый запах, и господин Пермяков появился вновь, держа в руках металлическую пластину. После чего он приказал не моргать, открыл затвор, витиевато взмахнул рукой, и мои глаза, лицо, да и все остальное на краткий миг обожгло яркой белой вспышкой.
***
А на следующее утро выяснилось, что Танина ошибка все же навлекла беду. Когда мы сидели за завтраком, попивая внуковский чай, от главных дверей донесся громкий стук, и Таня побежала открывать. Вернулась она с Михаилом. Едва увидев жениха, я поняла, что на нем нет лица, он был бледен и казался потерянным. Я тут же вскочила со своего места и пошла ему навстречу, чтобы обнять, не обращая внимания на какие-либо приличия.
Оказалось, что Михаил решил навестить нас после завтрака, однако, вспомнив о том, что хотел узнать у своего кучера Порфирия что-то о лошадях, направился в его флигель, где и застал старика мертвым! Порфирий возил его с малых лет, причем, за хорошую работу еще тридцать лет назад получил вольную, но остался на службе у ныне покойного отца Михаила. Старику было уже за восемьдесят, и все же это было совершенно внезапным ударом.
На третий день по кончине Порфирия похоронили. Отпевал его, конечно же, отец Евстафий, а народу в церкви поначалу было совсем мало. Когда же мы ехали на кладбище, и местные жители подходили узнавать, кто скончался, они крестились и шли за нами – Порфирий был спокойным и не очень-то болтливым стариком, со всеми обращался вежливо, и потому относились к нему