– Н-не знаю, – тут у меня самой застучали от страха челюсти. – Она вместе со мной побежала, но, кажется, осталась на улице с Соболевым. Выходи к ним, дверь же с твоей стороны.
– А ты? – спросил Дима.
– Я к Паше. Иди, я справлюсь.
Я не была уверена в последнем своем утверждении, но опустилась на корточки и стала шарить руками по полу, светя фонарем и стараясь найти этот злосчастный люк. В голове у меня вертелось почему-то только начало молитвы, единственной, которую я знала: «Отче наш, сущий на Небесах…». Но в те минуты я не могла вспомнить ничего, кроме пяти ее первых слов, и мне казалось, что это вообще единственные слова, которые я знаю и могу произнести. Наконец, я нащупала какой-то выступ и зацепилась за доску, ободрав себе все пальцы и ногти, которые и без того никогда не отращивала, потому что с длинными неудобно было рисовать и чертить. Удивительно, как крышка погреба в таком трухлявом доме оказалась настолько тяжелой. Впрочем, она действительно была очень толстой, да к тому же, наверное, дерево впитало в себя влагу последних нескольких недель. В конце концов, крышка поддалась, я собрала все свои силы и откинула ее.
Мой фонарь валялся рядом и луч его света указывал куда-то в угол дома, и потому я в первые секунды не могла увидеть Пашу. Сердце у меня страшно колотилось, тошнота стала тише, но никак не проходила – и от страха, и от гнилостного запаха. Я вытянула руку, чтобы взять фонарь и посветить вниз, но в этот момент услышала из подвала страшный звук – не крик и не плач, а рев, словно где-то внизу, в недрах земли сидел и страдал раненый зверь. В этом жутком и чужеродном звуке я едва смогла уловить что-то знакомое.
– Паша, Паша! – схватив фонарь, я сунула руку с ним вниз и стала дергать ей в попытках найти Захарьина.
– Поля… – проревел он, – Поля!
В голове у меня пронеслось скопом столько мыслей – и каждая новая была страшнее предыдущей: его пытали, он при смерти, и я не успею ему помочь.
– Поля, помоги. Она здесь… – теперь рев сменился слезами, а я начала думать, что Паша сошел с ума, и я тоже постепенно начинаю терять рассудок.
– Сейчас, сейчас, я иду к тебе, – я подползла к краю люка и, пошарив фонарем, поняла, что никакой лестницы внутри, конечно, нет. Может быть, когда-то она и была, но, наверное, не выдержала проверки временем. Сколько там глубина у этого дурацкого погреба? Максимум метра два с половиной.
И я прыгнула, приземлившись, конечно же, как попало и ударившись коленями и локтем. Паша лежал возле одной из земляных стенок погреба, прилепившись к ней, он отчаянно за нее хватался и все время водил по ней рукой, словно зачем-то стараясь проделать в сырой глине дыру.
– Паша, – придя в себя после удара, я подползла к нему и увидела, что во второй руке он держит фонарь. Лицо его выглядело нормально, только на подбородке виден был кровоподтек, значит, били его, в основном, по другим местам, от чего он едва мог двигаться.
– Тише, я здесь, – я обняла его и стала гладить по голове грязными руками. Его волосы, всегда такие красивые, конечно, растрепались, в них запутались комья земли и размякшей глины.
– Поля…Поля… она здесь, – все время повторял он, глядя на меня серыми глазами, в которых застыли слезы, от чего эти самые серые глаза казались какими-то серебристыми.
– Паша, нас скоро отсюда вытащат, – я гладила его по щекам, – все будет хорошо.
– Поля, она здесь, – снова проговорил он и, сделав над собой усилие, схватил мою руку и вложил что-то мне в ладонь.
Сначала я не поняла, что это – мне показалось, будто это камешек, облепленный глиной, но потом, приглядевшись, я заметила, что этот непонятный предмет блестит и переливается в свете фонаря. Очистив его от глины, я увидела два кольца: одно – совсем маленькое, второе – намного больше. Маленькое колечко было золотым, в середине его красовалась большая жемчужина, которую опоясывали бриллианты. Второе, то, что побольше, внутри было золотым, а снаружи было сделано из стали. В середине я разглядела мальтийский крест, который сразу узнала, потому что часто видела на фотографиях архитектурных памятников. По ободу кольца были выгравированы какие-то слова, прочитать которые я не могла.
– Паша, это… – я пыталась понять, что это за кольца и откуда они здесь взялись, но ничего не шло мне в голову.
Захарьину, тем временем, кажется, становилось хуже – он начал часто и тяжело дышать и поминутно закатывал глаза. Потом он успокоился, взгляд его стал ясным, он обхватил руками мое лицо и вдруг спросил:
– Фонарик… у меня есть фонарик, и я нашел их здесь… Поля, помнишь, мы играли в карты на дурацкие предложения, и ты мне проиграла?
– Помню. Но почему ты сейчас…
– Может быть, сейчас – единственная возможность вернуть карточный долг. Есть у меня одно предложение, но оно не дурацкое. Выходи за меня замуж. Если ты согласишься, я клянусь, ты ни секунды в своей жизни не будешь об этом жалеть. Мы с тобой будем счастливы. Жизнь…такая короткая, как оказалось – в любую минуту может прерваться, и никакие шесть утра, назначенные для разговора, уже не настанут.
Я не сразу поняла, что он имеет в виду, потому что эти слова никак не вязались с темнотой и ужасом того места, в котором мы находились. Когда смысл сказанного дошел до меня, у меня перехватило дыхание, захотелось плакать. Я прижала его голову к себе.
– Я согласна, – ответила я, хотя понимала, что он вообще может бредить и потом забыть все, что происходит сейчас. Но в ту минуту мне в очередной раз стало ясно, что я больше не хочу с ним расставаться.
– Как хорошо, – он резко выдохнул, снова откинулся к стене и прикрыл глаза, – как хорошо, что я тогда выиграл в карты… Поля, я сейчас отключусь, мне очень больно. Когда придут к нам на помощь, скажи, что эти мужики – их сюда отправил Болотов. После нашего с тобой неудавшегося разговора я пошел в лес прогуляться и случайно увидел их. В мешке они выносили девочку, я попался им на глаза, поэтому они и затолкали меня