Тщательно собравшись, она уже готова была начать с одной из приготовленных ночью фраз, когда Сквайр проговорил:
– Я боялся, что ты больше не придешь. Я пытался спросить о тебе у других… сестер, но они говорят со мной, будто я рассудком скорбный.
Мэг ощутила, как от нахлынувшего облегчения защипало в горле. А Сквайр протянул руку и осторожно потрогал мелкие вересковые венчики.
– Троецветка… У нас летом на пастбище от нее ступить некуда, до самых холмов ковром, и вниз, к ручьям. Колышется, будто дышит. А если наземь лечь и сквозь цветы на солнце посмотреть – не хуже церковной мозаики. Даже скот было жаль выгонять. Куда копытами по такой красоте…
Он умолк, а Мэг показалось, что она слишком громко дышит. И эта внезапная откровенность сейчас испуганной мышью юркнет назад, за занавес тревожного взгляда. Она тихо опустилась в изножье кровати, расправляя одеяло:
– Я всю жизнь прожила в городе и никогда не видела целого поля вереска. Даже на школьных экскурсиях. Но в Девоншире весной полно крокусов. Тоже очень красиво.
Повисла неловкая пауза, и Мэгги откашлялась, разрывая пакет со стерильными перчатками:
– Сегодня делать тебе перевязку буду я. Знаешь, мне это впервые поручили сделать самой. Я ведь еще не настоящая сестра милосердия. Я только учусь. Извини, если я буду копаться целый час или сделаю тебе больно. Это не нарочно, правда.
Сквайр с сомнением обозрел повязки на руке и груди:
– А зачем их менять? Кабы у меня была такая белая рубашка, как эти повязки – только на Пасху бы и надевал.
– Они чистые только снаружи, – пояснила Мэгги, – под ними швы.
– А кто стирает бинты и корпию?
– Корпией у нас не пользуются, есть вата, она куда удобнее. И стирать их не нужно, их выбрасывают.
На лице Сквайра отразился неподдельный ужас:
– Выбрасывают? А если бинты закончатся? Потом камизы и простыни на перевязки пойдут. А потом наступят холода…
– Бинты покупают впрок, – пожала плечами Мэгги, – и производят их на десятках фабрик, так что всем хватит.
Сквайр пробормотал что-то по-гэльски, но спорить не стал. Мэгги же было и вовсе не до споров: предстоящая процедура вовсе не вызывала у нее радости…
Мэг терпеть не могла делать перевязки. Зрелище обнаженного тела с первого дня практики вызывало у нее противоположные, но равно неприятные чувства. Одни пациенты казались ей отвратительными, и она до смерти боялась выдать свое омерзение. Другие имели ужасающие увечья, и Мэгги еще больше опасалась, что ее с непривычки позорно стошнит. Третьи же порой бывали красивы, и тут уж ей было до слез конфузливо от своего невольного интереса.
Тяга к мужскому племени вообще была для Мэгги вопросом сложным и досадным, поскольку простые смертные не интересовали ее вовсе, будто существа совершенно другого вида. Заводить же романы среди "своих" было делом чрезвычайно деликатным: ролевиков связывало множество условностей, как принадлежность к союзам и противоборствующим сторонам, и неправильный выбор мог запросто поставить под удар интересы соратников, а это в любом клане приравнивалось почти к измене.
Мэгги знала, каким надуманным и дурацким подобное мировоззрение казалось окружающим. Но "чокнутая Сольден" давно привыкла к своему образу неисправимого фрика, а у лучницы Гризельды вовсе не было более важной и настоящей жизни, чем та, что протекала под гербами Рыцарей Вереска.
Безымянный же пациент находился для Мэгги на доселе непонятном ей месте в картине мира. Даже запах дезинфекции вокруг него казался ей таинственным и старомодным, а следы пыток и плетей вызывали уж совсем недостойное и почти болезненное любопытство.
Снимая повязку с торса Сквайра, она с досадой ощутила, что лицо вспыхивает так, будто край сестринской шапочки сейчас дымно затлеет прямо надо лбом. Как все рыжеволосые люди, она легко краснела, а от злости этот предательский румянец приобретал и вовсе багровый оттенок.
Сквайр, к счастью, и не думал язвить на этот счет. Он смотрел в противоположную стену, и по сжатым челюстям было видно, что ему тоже отчаянно неловко.
С последним оборотом бинта Мэгги уже приготовилась провалиться сквозь линолеум прямиком в инфекционное отделение, а там ниже и ниже до самой подземной парковки. Однако, сняв последний слой, озадаченно нахмурилась: грудь Сквайра поперек пересекала широкая полоса.
– Что это за след? – спросила она, и Сквайр равнодушно пожал плечами:
– Ремень от плуга.
Мэгги нахмурилась сильнее – человек, называющий вату "корпией", имел полное право на такой ответ. Но она не раз видела в музеях ручной плуг и не могла припомнить никаких ремней. Сквайр же заметил ее недоумение и спокойно пояснил:
– Год на год не приходится, бывает, коней беречь надо. Волов у нас в последние годы вовсе не было.
Забыв о смущении, Мэгги вскинула глаза:
– Ты хочешь сказать, на тебе пахали землю?
Пациент растерянно усмехнулся, явно не понимая ее потрясения:
– Кто ноги таскает – на том и пашут, что тут странного? Пахать все равно нужно, весна ждать не станет.
– Что тут странного? – взвилась она, отчего-то уязвленная его тоном, – когда в плуг впрягают человека, чтоб поберечь коня – это чертовски странно, Сквайр!
Но тот сделал паузу и проговорил, будто обращаясь к очень маленькому и очень бестолковому ребенку:
– Сестра Мэгги, если умру я – одним ртом меньше. А если умрет конь – это настоящая беда.
Мэгги стиснула руки так, что перчатки прилипли к ладоням.
– Поэтому ты такой? – напрямик спросила она, – ни боли не боишься, ни каторги, ни смерти… Ты просто знаешь, что однажды тебе придется своей жизнью кому-то что-то купить? Коня, еду, чистую корпию… Да кто ты такой, сквайр? С какой безумной планеты?
– Жизнь – хороший товар, сестра Мэгги, – Сквайр сказал это без всякой иронии, – ею много от чего можно откупиться, разве только чужие хвори эту монету не берут. Да и о неудачной сделке печалиться уже не придется.
– Жизнь бесценна, – перебила Мэгги, – нет ничего невосполнимого, кроме жизни. Здесь, в этой больнице, днем и ночью бьются за жизнь. За самую хрупкую, самую ненадежную, бесполезную, за какую уже и луковицы не купишь. Потому что каждая такая жизнь для кого-то целый мир. Никто не вправе пренебрегать жизнью. Потому что никто никому не сможет ее вернуть!
Сколько раз она слышала все это от матери, от учителей, от врачей. Сколько раз мысленно закатывала глаза, снова и снова недоумевая, что за смысл трястись над каждым наркоманом, от которого одни неприятности, лечить преступников