Мэг знала – это ненадолго. Она уже испытала на прочность ту самую бархатно-карамельную скорлупку, которой попрекала ее мать, и не заблуждалась на ее счет. А потому первое жгучее желание узнать, что случилось с этим странным парнем, стекло куда-то на самое дно разума и застыло там, будто лужица воска.
Он был ее другом и сообщником, только ей доверявший и только ею понятый. Ее Сквайром, принадлежащим только ей вместе со своей неразгаданной тайной. Потому что разгадка тут же опошлила бы сказку, превратив ее в полицейский протокол. А то, что без протокола тут не обойдется – это Мэг знала еще лучше. Слишком ревниво Сквайр оберегал свои секреты, ожогами и рубцами выписанные на коже, будто зашифрованный дневник, где сахара не хватило бы и на диетический больничный йогурт.
Так продолжалось больше десяти дней, и Мэг порой казалось, что так будет всегда, когда однажды во время утренней перевязки Сквайр спросил:
– Сестра Мэгги, чем от тебя пахнет?
Мэг с секундным смущением пожала плечами:
– Кофе, если его можно так назвать. Утром я не успела выпить кофе дома, пришлось купить в автомате в холле. Ужасная гадость.
– Кофе… – приглушенно проговорил он, будто пробуя слово на вкус.
Затем покусал губы, как всегда в минуты нерешительности, и ровно, чуть торопливо проговорил, словно переходя по бревну ручей:
– Я почти не помню ту ночь. Больно уже не было, но последние дни я плохо соображал. Только и запомнил, какая была гроза. Могильные плиты были мокрые, глина разъезжалась под ногами. Ливень хлестал – будто ангелы стирку затеяли. Когда пастор запрокинул мне голову назад, я едва не захлебнулся. Потом меня привязали к кресту… Пастор долго читал молитвы, а потом все ушли, и я остался один. Я тоже пытался молиться, но от холода так зубы стучали – пока слово вымолвишь, уже язык откусишь. А затем что-то произошло. Совершенно не помню, что. Гроза усилилась, дождь струями полил. И вдруг стало больно, всего на один миг. Потом чушь какая-то творилась, то свет, то тьма, шум, рокот, голова болела – хоть отрубай напрочь. А потом ненадолго все затихло. Я пытался открыть глаза, но не мог. И кто-то вдруг приподнял мне голову и дал выпить несколько глотков… вот этого. Кофе. Горячего и сладкого. Я ничего вкуснее не пил за всю жизнь, клянусь.
Мэг озадаченно нахмурилась. Это был бред. Путаный хоровод страниц, надерганных из дешевых триллеров, бестолково сшитых и никак не похожих на то, что Мэг думала увидеть из вожделенного чердачного окошка. Но она помнила о своей оплошности в прошлый раз и беспечно отозвалась:
– В ту ночь не было грозы, Сквайр. Дождя вообще не было недели две. Ну, да и Бог с ним… Хочешь, я принесу тебе кофе?
Спускаясь в холл и нашаривая в кармане мелочь, Мэг чувствовала, как сердце стремительно колотится, будто перед экзаменом. Сквайр сам завел разговор, которого старательно избегал много дней. Карамельная скорлупка хрустнула, готовая разломиться и выпустить наружу обессахаренную начинку, и Мэг отчаянно боялась, что начинка эта придется ей вовсе не по вкусу.
…Это был худший кофе в мире. Даже в колледже автомат выдавал не такую ужасающую бурду, смердящую подгоревшей соей.
Но Сквайр поднес стакан к лицу и вдохнул омерзительный запах долгим и жадным вдохом, будто в желтоватом картоне был превосходный глинтвейн. Впрочем, Мэг не удивилась: надкусывал ли Сквайр яблоко или бисквит, пил ли сладкий чай – он всегда на миг упоенно прикрывал глаза, а крылья носа вздрагивали от неприкрытого удовольствия.
Отпив несколько глотков, Сквайр сжал стакан обеими ладонями и поднял на Мэг глаза:
– В ту ночь был дождь, – со спокойной убежденностью промолвил он, будто не прерывая предыдущего разговора, – я помню, как замерз в мокрой одежде. Спасибо, сестра Мэгги. Очень вкусно.
***
Кресло напротив стола доктора Розена было таким удобным, что поневоле хотелось подобрать ноги и свернуться в нем калачиком: хирург дорожил физическим комфортом визитеров, будто извиняясь, что не всегда может обеспечить им комфорт душевный.
Однако Мэг это просторное уютное кресло сейчас казалось шипастым "креслом откровения", виденным ей в голландском музее. Она сидела на самом краю, пытаясь выглядеть независимо, а внутри жгутом скручивался самый обыкновенный малодушный страх.
Розен меж тем сел напротив и посмотрел ей в глаза. Он вовсе не казался раздраженным, но сейчас отчего-то совсем не походил на веселого кондитера…
– Мисс Сольден, – спокойно начал он, – вот уже две недели, как вы почти ежедневно бываете у нашего загадочного пациента, которого называете Сквайром. Не могу не отметить вашего… несколько неожиданного для меня энтузиазма. Итак, поделитесь же со мной, каких успехов вы добились.
Мэг сглотнула. Облизнула губы и также ровно произнесла:
– Я не добилась ничего существенного, но прогресс есть.
Розен помолчал, пощелкивая кнопкой авторучки. Положил ее на стол и задумчиво подпер рукой подбородок.
– Сестра, я знаю, что такое за две недели не добиться желаемых результатов. Увы, в моей практике бывали случаи и похуже. Однако позвольте спросить, что же вы делаете в палате пациента, если он по-прежнему отказывается говорить?
– Он не отказывается, – голос Мэг дрогнул, словно поскользнувшись на обледенелой кромке, – он просто ни словом не касается своего прошлого. Эти воспоминания его тяготят. Он помногу спит от обезболивающих. Иногда, проснувшись, он просит воды, порой жалуется на боль. Вчера спросил, целы ли его вещи. Но в целом на контакт он идет неохотно, да и понимаю я его не всегда.
Розен приподнял брови:
– Вот оно что… Мисс Сольден, за последние шесть дней вы трижды навещали его не в свое дежурство. Насколько я помню, у вас мало свободного времени. По крайней мере, так вы говорили старшей медсестре всегда, когда вас просили выйти на смену вне очереди.
– Да, но это интересный случай, – отрезала Мэг, вспыхивая, – кроме того, доктор Клоди на меня надеется.
– Неужели? – в голосе Розена мелькнула нота несвойственного ему сарказма, – милая сестра Сольден, в таком случае, сообщите мне, какие именно препараты и в каком количестве получает пациент. Наблюдая столь интересный случай, вы, несомненно, следите за медкартой.
Мэг захлебнулась воздухом, уже готовая что-то ответить, но Розен хлопнул ладонью по столу:
– Не лгите, Маргарет. Не запутывайтесь еще больше. Вам прекрасно известно, что за последнюю неделю пациент заметно пошел на поправку, вы же сами приносили мне