Сейчас стало видно, что Гордон высок, широкоплеч и жилист, и приземистый доктор у разверстого окна казался беззащитно-маленьким. А Шарп рычал, сбиваясь на кашель и мучительно кривясь:
– Не врите… Я не знаю, где я, но это не Англия! Англия не такая! Мир вообще не такой! Я же не лгу вам, так будьте со мной тоже честны!
Клоди видел подобное не первый раз. Скользнув в палату, он коротко сказал:
– Генри, выйди вон.
А сам спокойно обратился к Гордону:
– Друг мой, назовите человека, которому вы доверяете.
Тот оперся спиной о стену, тяжело дыша и нервно оглядываясь.
– Сестра Мэгги, – отрезал он.
– Тогда позвольте ей сделать вам укол. Я клянусь вам честью, это ничем вам не навредит.
– Мне плевать, – огрызнулся Шарп, – делайте со мной все, что положено. Я уже сказал, я все приму, что заслужил. Только не говорите со мной, как с сумасшедшим, и не смейте мне лгать.
Клоди усмехнулся:
– А вы заметно пошли на поправку! Послушайте, лгать вам нет никакой нужды. Мне нечего от вас скрывать, так поговорите наконец со мной! Только не спешите, я плохо вас понимаю.
Гордон бросил быстрый взгляд за окно и тут же отвел глаза.
– Что это за место?
– Плимут. Больница Святого Себастьяна.
– Кто вы такой?
– Том Клоди. Врач. Лекарь, если угодно.
– Что со мной случилось?
– Вы попали под колеса.
– Я не помню.
– Это нормально.
– Кто сейчас у власти?
– Королева Елизавета Вторая.
– Меня казнят или отправят на каторгу?
– Ни то и ни другое.
– Но я протестант.
– Я тоже.
– И убийца вдобавок.
– Это пока спорный вопрос.
Шарп умолк, тяжело дыша и отчаянно оглядываясь по сторонам, и Мэг вдруг поняла, что впервые видит его глаза такими. Начисто протертые от прежней угрюмой тоски, будто окна от пыли, они сияли болезненным блеском, делая Гордона почти страшным…
А он обернулся, ища ее взглядом, и ей захотелось отшатнуться от волны необузданной, дикой силы этого совершенно незнакомого человека.
– Сестра Мэгги, – хрипло пробормотал Гордон, – какие сейчас времена? Сколько минуло с Рождества Христова?
– Сейчас двадцать первое столетие, – прошептала Мэг, – год две тысячи девятый.
Шарп медленно повел головой. Посмотрел на собственные руки, будто не узнавая их.
А Клоди осторожно шагнул вперед:
– Гордон, успокойтесь! Этот момент должен был настать, и сейчас для него самое время. Хватит тайн, никто не будет ни преследовать вас, ни судить. Просто глубоко вдохните и назовите год своего рождения. Вам станет легче, клянусь.
Мелко дрожа, Сквайр смотрел психиатру в глаза. Перевел взгляд на Мэг, и снова на Клоди. Облизнул побелевшие губы.
– Тысяча пятьсот шестьдесят четвертый, – прошептал он и сполз по стене, оседая на пол.
Клоди шагнул к пациенту, пощупал пульс и поднял глаза на бледную до синевы Мэг.
– Все в порядке, обычный обморок. Вы свободны, мисс Сольден. Благодарю за отличную работу.
***
Судья Сольден не заметила, что не положила в кофе сахар. Не заметила впервые с того дня, как на втором курсе университета начала пить кофе. Однако сегодня она запросто могла положить в кофеварку сельдерей и тоже этого бы не заметила.
Дочь… Такой Эмили не видела ее уже добрых два с лишним года. С самого начала их тихой войны Мэгги была другой: дерзкой, собранной, деловитой и нарочито-независимой. Сегодня же дочь была тиха. Не рассеянна, не расстроена. Именно тиха пустой бесцветной тишиной. Глаза были обметаны красными кругами то ли усталости, то ли долгих слез. Она цедила давно остывший чай и бездумно смотрела на экран телевизора, где под синтетический студийный смех шло какое-то дешевое шоу.
Судья Сольден разбиралась в физиогномике настолько хорошо, что не раз выносила приговор, втайне руководствуясь не мнением присяжных, а бегущими по лицу обвиняемого тенями чувств, по ее мнению – самыми неподкупными свидетелями. Вот и сейчас она не сомневалась – у дочери что-то случилось. Что-то по-настоящему серьезное.
– Мэг, – от сухого оклика матери Маргарет вздрогнула, и судья чуть сбавила голос, – Мэгги, что-то неладно в клубе?
Мэг нахмурилась:
– Причем тут клуб?
– Я же вижу, ты с утра мрачнее немецкой народной сказки. Единственное же, что тебе всерьез дорого – это твои "Рыцари".
Мэг устало отвела глаза:
– Мам, чего тебе еще, а? Я учусь, работаю, на клуб у меня давно нет времени, я даже с Амари… с Элли последний раз разговаривала две недели назад. Тебя еще что-то не устраивает?
Но мать спокойно села напротив и отставила безвкусный кофе:
– Маргарет, я не собираюсь читать тебе нотаций. Я всего лишь спрашиваю, что у тебя случилось, и не нужна ли тебе помощь.
Мэг стиснула зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает какая-то уксусная гадость, будто перестоявшая внутри злость. Рассудительный тон матери вдруг с небывалой силой всколыхнул раздражение, подпитанное одолевавшим ее отчаянием. Отодвинув кружку и едва не расплескав чай, она в упор посмотрела на Эмили:
– Да! Да, случилась чертовски большая хрень! И очень нужна помощь! Только вот загвоздка – помощь нужна не мне! А тот, кому она нужна, тебя едва ли заинтересует! Поскольку это один из тех ненормальных, которые не умеют жрать мир без сахара… или чего там еще! Более того, он намного более свихнувшийся, чем я и мои ненавистные тебе приятели! Он всерьез убежден, что родился в шестнадцатом веке! И поскольку он никто, ниоткуда, и никому нет до него ни малейшего дела – он попросту сгниет в психушке, где ему, разумеется, самое место! Не так ли, ваша честь?
Она выплюнула этот титул, словно ругательство, а сухие глаза горячечно блестели, и губы кривились в гримасе непривычно взрослого отчаяния.
Судья Сольден отхлебнула омерзительный кофе:
– С чего ты взяла, что ему место в психушке? Он чем-то опасен себе или другим?
Тяжело дышащая Мэг поперхнулась:
– Что? Конечно нет! Гордон, он… он чудесный! Он совершенно не от мира сего, но он лучше всех парней, кого я встречала!
Эмили кивнула:
– Милая, содержание в стационарах хронических душевнобольных обходится государству совсем не дешево. А потому никто не станет запирать в психиатрической клинике человека, все помешательство которого сводится к году рождения. Я еще студенткой лично знала преподавателя, глубоко убежденного, что в юности он был сподвижником Гая Фокса. И знаешь, Маргарет, его аргументация чертовски впечатляла. А поскольку во всех остальных отношениях он был совершенно здравомыслящим человеком, ему никто не мешал жить со своим… ммм… грехом молодости.
Мэг рывком придвинула чашку, глядя на мать с мрачным подозрением. Подобная снисходительность к чужим чудачествам была