Катрина еще ворчала что-то, обнимая совершенно ошеломленную Мэгги, а Гвен вдруг разрыдалась, тоже прося за что-то прощения.
И тут Мэг в одну секунду поняла смысл этой странной сцены. "У нас всегда рады дать кров тем, кого судьба, или же безумная королева Мария, лишила близких". Она вошла вчера сюда, опухшая от слез, а Гвен сама помогала ей снять окровавленную одежду. Знали бы они правду…
Но руки Катрины были теплы и ласковы, вырываться вовсе не хотелось, и она затихла, наслаждаясь этим незаслуженным сочувствием, пока Гвен всхлипывала и бормотала молитву. Потом медленно отстранилась и почувствовала, как Катрина бережно оправляет на ней сбившийся чепец.
– Вы так добры ко мне… – пробормотала она, вновь берясь за нож, – а я же… я вам совсем чужая… Вы и не знаете обо мне ничего.
Но Катрина только ласково сжала ее плечи:
– Так тебя же отец Ллойд привел, – это прозвучало так, словно Мэг лично принес на руках святой Петр, – ты не бойся, детка. Все позади. Теперь ты дома.
От этих слов должно было стать страшно, но Мэг лишь смутилась, ощутив, как ее затапливает невольное тепло.
– Значит, отец Ллойд никогда не ошибается в людях? – не удержалась она, а Гвен, все еще утирающая красные глаза, пожала плечами:
– Он вообще ни в чем не ошибается, – гнусаво пояснила она, – разве что с Доном больно круто обошелся… Кузен едва Эйнсли схоронил, а отец Ллойд его четыре дня в черном теле держал. Дон одних плетей двадцать штук принял, а потом еще клеймо… – Гвен снова всхлипнула, промокая глаза краем передника, – я потом так за пастором хвостом и бегала, умоляла позволить раны Дону зашить да хоть супа принести. Не велел, еще и пригрозил. Так бушевал, хоть под лавку прячься. А кузен хоть бы покаялся. Всегда такой был… гонор шотландский, будь он неладен…
– А ну хватит тут в крупе плесень разводить! – снова рявкнула Катрина, – ничего ты, дуреха, не поняла! Кабы пастор Дону душу бы из тела не выматывал – Дон бы сам в петлю полез! Будто не помнишь, как он себя казнил! На похоронах Эйнсли стоял – его за пять шагов обходили. Слова не говорил, никого к себе не подпускал, я ему в глаза раз посмотрела – чуть в исподнее не опозорилась. Вот отец Ллойд и не стал ждать, пока он сам себя в землю вгонит, клин клином вышиб. Так уж, Гвен, человек устроен, когда тело на пласты свежуют – не до душевных хворей делается. Сам-то, конечно, интриги развел, дескать, не связался ли Дон с супостатами… Эти сказки он пусть детворе бает, будто мы Дона не знаем. И вот, изволь – сходил наш лэрд к Сатане на постой да и вернулся, жив-здоров. Храни Господь отца Ллойда.
Мэгги уронила нож, глуша на языке брань, и сунула в рот порезанный палец. Черт бы подрал этого святого психа с его фокусами… И уже совсем непонятно, как к нему относиться.
А кухонная дверь, будто в ответ, скрежетнула, распахиваясь настежь, и в кухню вошел Гордон. Глаза сияли виноградной зеленью, влажные от дождя волосы были отброшены назад, рубашка прилипла к плечам.
– Гвенни, а где сестра Мэг? – начал он с порога и тут же осекся, увидев гостью за столом. Мэгги отчего-то растерялась, будто застигнутая в чужой комнате за разглядыванием туалетного столика. Отложила нож, неловко поправляя передник, а Гордон улыбнулся:
– Я только с пастбищ вернулся – по всему дому тебя ищу. Как тебе почивалось, сестра?
– Чуть ужин не проспала, – Мэг уже с досадой чувствовала, как лицо загорается глупым румянцем, и потому ответ прозвучал сварливо, но Дон лишь шире улыбнулся, бросил на стол хлыст и прошагал к очагу, на ходу сгребая в ладонь несколько морковных брусочков. Катрина захлопнула заслонку и выжидательно посмотрела на Гвен:
– Пойдем-ка, поглядим, чего рыбаки приволокли. А ты, Гордон Шарп, не вздумай тут куски таскать! За ужином поешь по-людски!
Шлепнув Дона полотенцем по затылку, она вихрем унеслась, волоча за собой Гвен, и в кухне повисла тишина.
– Ты зря ходишь без трости, – нарушила неловкое молчание Мэгги, – у тебя спицы в ноге, нельзя перетруждаться.
– Я весь день верхом, – беспечно отозвался Гордон, – с рассвета стада собирали. Продрогли до костей, но скот весь заперли, благодарение Господу. Весенние грозы здесь ужасны, в ближайшие несколько дней из поместья шагу будет сделать нельзя.
Мэгги невольно поежилась, поднимая глаза к узкому длинному окну кухни, находившемуся почти вровень с землей и отороченному ярко-зелеными косматыми сорняками. Похоже, вчерашняя идея отправиться пешком в обратный путь к цивилизации была не слишком здравой… Будто в ответ раздался приглушенный рокот грома, и кухня с потрескивающим в огромной печи углем показалась Мэг донельзя приветливой.
А Гордон встал, тяжело опираясь на столешницу, и Мэг невольно заметила, что ему наверняка очень больно.
– Сходи надень плащ, – мягко попросил он, – у нас есть важное дело. Нужно успеть, пока совсем не разбушуется.
***
Похороны доктора Томаса Клоди прошли тихо. Мэг, стоящая прямо рядом с пастором, так и не сумела понять, знал ли клан Шарпов, кого именно хоронил тем вечером. Скорее всего, нет, иначе едва ли у еще сырого соснового гроба собрались бы все члены семьи до единого.
По протестантскому обычаю у могилы не читали молитв, проповедь же была краткой: лишь трое знали психиатра лично, но говорить о его жизни и делах вслух не могли. Кто-то из женщин осторожно положил на простреленную грудь врача букет мелких бледных цветов. А Мэг смотрела в бескровное лицо Невидимки, и в памяти отдавалась единственная фраза: "Это мой Священный Грааль"…
Закончив обряд, отец Ллойд несколько секунд молчал. А затем произнес искренне и просто, будто Клоди сидел напротив с кофейной чашкой:
– Простите меня, доктор. Мы удивительно похожи с вами. Не думайте, что я этого не заметил. И не тревожьтесь за Мэгги, она теперь дома.
Мэг была уверена, что сейчас снова разрыдается, как тогда, на плато у Моста. Но слез не было, и сухие глаза жгло вечерним холодом. Впервые в жизни она поняла значение дурацкого маминого "это просто жизнь". В последнее время до странности много невыносимых материнских фраз-пощечин обрели для Мэгги неведомый прежде смысл.
Стоя среди мокрых крестов и надгробий и кутаясь в пропитанный водой плащ, чувствуя, как отсыревшая камиза зябко липнет к ногам, Мэг вдруг показалась себе такой жалкой, одинокой и беспомощной, что тошно свело желудок. Чужая… Какого же черта она вечно