— Алекс, он идет сюда. — отозвалась Вейла таким будничным шёпотом, будто сообщала погоду.
Я притушил все лишнее, лишь немного сильнее сосредоточился на своих ощущениях. Почувствовал кожей, как сюда проникал воздух, каждая струйка которого приятно охлаждала и освежала.
За пологом на мгновение исчезли все звуки, издаваемые лагерем, как если бы их заслонили ладонью. После чего так же стремительно вернулись. Я выдохнул.
Мужчина немного замер около входа, из-за чего образовалась плотная пауза. Его пальцы коснулись полога. Раз — и ткань ушла в сторону.
Он вошёл без криков, но с каким-то видимым напряжением. Однако ничего не выдало в нем удивление моему присутствию. Даже если оно и было, у него получалось прекрасно с ним справляться.
Следом был жест, выверенный и отточенный до автоматизма. Только до ушей донесся звук брезента, закрывающего спину мужчины, как в ту же секунду пистолет из кобуры оказался у него в руке.
Ствол смотрел мне в затылок, точнее в капюшон маск-халата. Я отлично ощущал, как у хозяина этого помещения подрагивала кисть. Но это явно было не от страха, скорее от готовности в любомй момент сделать выстрел. Как я уже понял, он был военным и до всех случившихся событий.
— О, сейчас в нас будут стрелять. — весело сообщила Вейла. — Будь любезен, если поставишь барьер, сделай так, чтобы пуля не отлетела обратно в него. Пиф-паф и о доверие можно забыть.
— Не смешно. — мысленно огрызнулся в ответ. И вслух, не оборачиваясь, добавил: — Добрый вечер, Валентин.
— Кто ты? — спросил он. Пистолет не опустил. Голос низкий, ровный.
— Ваше спасение. — сказал ему спокойно.
Внутри меня резко отозвалась энергия, и волнами силы прошлась по каналам. Я проследил, как воздух идёт от ствола к лицу, почувствовал смазку в запахе металла, зерно пороха. Нельзя давить в лоб, не уверен, но вдруг взорву патронник, и разговор закончится даже не начавшись.
Поэтому я просто перекинул тонкую нить тепла в само железо, особенно в те его части, где оно соприкасалось с рукой. С каждым мгновением увеличивая усилие. Вместо пресловутого жара, это походило на нарастающий «укус» дикого зверя.
В следующую секунду пистолет в руке мужчины нагрелся настолько, что спокойно держать его уже не получалось. И тот, дернувшись от боли, повел в разные стороны глазами, когда на пол упало оружие, укатываясь куда-то левее меня.
— Ну что, может, мы наконец с вами спокойно поговорим? — с улыбкой на губах, привстал я со стула, и наконец повернулся к собеседнику.
Глава 6
Последние недели для семьи Вишневских тянулись, как один и тот же коридор: серый, влажный, без окон. Особенно для Вероники Павловны. Усталость в ней жила не в мышцах, а многим глубже. Там, где даже слова перестают звучать.
Она держалась, потому что иначе никак было нельзя. Но нутром знала: если ослабнет хотя бы на чуть-чуть, то и семья свалится вниз, и не факт, что потом получится что-то собрать.
Станция нервно дышала. Иногда до жилых блоков доносились звуки генераторов, которые где-то внизу гудели с редкими перебоями, засыпая людей брюшным басом.
Запахи менялись по часам: с утра сырость и холодное железо, к полудню — липкая кашеобразная еда с пунктов выдачи, к вечеру — горючее, спирт на пополам с табаком и стирка, кислый запах тряпья на натянутых верёвках.
В проходах толкались пустые ящики, дети гоняли крышки от бутылок, и тканевые мячики. Взрослые говорили коротко, экономя голос и силы. Редкий смех сразу притягивал взгляды и внимание, он тут был нарушителем спокойствия.
Вероника Павловна сидела на свернутом одеяле, которое уже успело стать ей стулом, кроватью, и обеденной зоной. Её пальцы, перебирающие прядь волос, всё чаще забывали, что надо делать какое-то из пяти дел сразу, и просто слушали окружающий её гул.
«Вероника, всегда помни, наш род особенный. Мы никогда не сдаёмся», — бабушкина фраза возвращалась каждый раз, когда воздух становился густым, а мысли тяжёлыми, как мокрый морской песок. Особенный род… В обычной жизни это звучало бы как семейная легенда. Здесь же это для неё стало девизом.
Дети… Один ребёнок — уже не ребёнок. Артём, хоть и был младше, чем Саша. Но именно он сейчас был главным в семье, пока её муж лежал на больничной койке.
Именно средний сын на своих плечах тащил всё, что можно тащить: еду, воду, лекарства, новости, быт. Он уходил тихо и возвращался так же, как тень, оставляя у двери рюкзак, в котором всегда лежало что-то нужное для их семьи.
При этом он упорно не говорил, чем расплачивается за таблетки, от которых уходила жаркая дрожь в теле Евгения Викторовича. Или откуда у него банки тушенки, которых тут уже давно не видели…
«Отцу ничего не говори», — попросил он однажды, так ровно, что Вероника поняла, спорить явно не стоит. Муж в тот момент лихорадил в медицинском блоке. Она на такую просьбу только кивнула, хотя плотный ком встал в горле. Ей и самой хотелось бы знать, что происходит с ним.
Теперь Артём так и жил между ними, как мост, который сам себя не признаёт мостом.
Иногда он возвращался с глазами, в которых не было ни злобы, ни горечи. Там была глубокая зеленая пустота. Он не жаловался, не просил помощи. Просто садился, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. После чего тут же засыпал.
Иногда руки выдавали его переживания и боль. Пальцы, отдающие сухим жаром и дрожью. Словно он держал их близко к пламени. Вероника Павловна не спрашивала. Она знала: у каждого из них есть предел, за которым вопросы становятся лишними. И знала ещё: те лекарства, которые он приносил, явно не давались ему легко. Какими бы «силами» он их ни вырывал — это силы, что забирают взамен кусок самого Артёма.
— Саша. — тихо сказала она, как молитву, надеясь, что слова сами найдут дорогу. — Надеюсь, с тобой всё хорошо.
— Мам? — Алиса высунулась из-за занавески, отделявшей их угол. Волосы спутались в мягкую гриву, кожа стала ещё светлее, чем была раньше. — Ты меня звала?
— Нет, солнышко. — Вероника улыбнулась краешком губ. — Просто подумала вслух. Иди ко мне.
Алиса подошла ближе, усаживаясь рядом и прижимаясь к матери плечом. Её дыхание было ровным, тёплым, но даже в нем чувствовалась усталость. Пусть и стало спокойнее.