И вот теперь Наполеон стоял в двух шагах от эрцгерцога, а Подольская армия Кутузова еще тянулась к Браунау.
Легкомысленный просчет Фердинанда был налицо.
* * *
Военный лагерь в Браунау встретил нас запахом дымящихся кашеваров, топотом коней и шумом перекличек. Ветер шевелил штандарты. В полуденном свете поблескивали шпоры штабных. Михаил Илларионович сошел с подножки, не торопясь, как человек, который знает: все и так будет по его слову.
— Где господин Багговут? — спросил он у первого офицера.
— У батальона саперов, Ваше сиятельство, — вытянулся тот. — Ждет вас с утра.
— Хорошо, пусть подойдет. А пока ко мне Фролова с вестовым. Не позже получаса.
Меня он оставил при себе, перебирая донесения. Бумаги с пометками князя Голицына, с австрийскими штемпелями, с секретными маршрутами. Одно из них я подсунул ему сам:
— Это из штаба эрцгерцога. Они все еще уверены, что Наполеон на прежних позициях.
Кутузов молча выдохнул, и я услышал, как зубы у него стиснулись.
— Бездарность, помилуй бог! — пробурчал он. — Им бы в карты играть, а не армией командовать. А ну-ка, голубчик, отметь на карте, где сегодня стояла шестая дивизия. Сопоставим с французскими колоннами.
Я расчертил указанные позиции. Михаил Илларионович кивнул:
— Видишь? Француз не дурак. Он бьет по швам, где слабее. Фердинанд слишком далеко. Он застрянет в Ульме. Если не отзовут — попадет в капкан.
Встал, прошелся по шатру. Добавил себе под нос:
— А мне нужна не победа, а время. Чтобы собрать всех, кто раскидан по равнине. Чтобы этот самозванец, этот Бонапартий, выдохся прежде, чем прорвется к столице.
Теперь Кутузов начал свою личную игру. Остальные еще только пытались постичь карту, а он уже двигал фигуры по доске. На следующее утро к нам прибыл гонец из штаба австрийцев — худощавый капитан в белоснежных перчатках, с подчеркнуто вежливыми манерами. Долго извинялся, прежде чем протянуть письмо с сургучом.
— Его императорское высочество эрцгерцог Фердинанд приказывает ускорить марш. Французы движутся стремительно, и необходимо немедленно соединиться под Ульмом.
Кутузов даже не взял бумагу.
— А если я скажу: мы не поспеем? Что скажет ваш Фердинанд?
Капитан австрийцев опешил.
— Но приказ…
— Приказ — для младших. Я не младший, мой милый, — Кутузов говорил мягко, но лицо у него было каменное. — Передайте: Подольская армия будет идти в своем темпе. Быстрее нельзя. Утомленный солдат, все равно что мертвый солдат.
Я видел, как у посланца дрогнул подбородок. Поклонился и вышел, не дождавшись разрешения.
Тем вечером я записывал в дневник все, что слышал и наблюдал. Лагерь дышал напряжением. То тут, то там вспыхивали перепалки между нашими и австрийцами: те требовали подчинения, а эти не признавали никакой власти, кроме собственного командования. Кутузов послал гонца к Александру с изложением всей обстановки, приложив к письму собственную карту. В письме были и мягкие обтекаемые фразы, и ясный намек: австрийцы ведут к катастрофе.
— Если царь меня не поддержит, мы все окажемся пешками на чужом поле. А я больше не пешка, Григорий.
Устало прикрыл глаз.
— Устроим им Ульм, если захотят. Но сами не попадемся.
Прохор, как всегда, подоспел с чаем, но выражение лица денщика было тревожное:
— Весть из австрийского лагеря, ваше сиятельство. Там… ну, говорят, что маршал Мак к утру будет окружен. Француз, мол, всех переиграл.
Кутузов не удивился. Он лишь кивнул:
— Вот и началось.
Весть о том, что Мак окружен, пришла под вечер. Перепуганный австрийский штабной примчался на взмыленной лошади, сунул в руки нашему дежурному бумагу с гербовой печатью. Не попрощавшись, сорвался в обратный путь. Кутузов прочел. Я успел подсмотреть, прежде чем он смял бумагу, бросив в очаг. Пламя взвилось мгновенно. На его фоне лицо Михаила Илларионовича казалось вырубленным из бронзы.
— Все, Григорий. Сработал точно, как я думал. Француз замкнул кольцо. Мак застрял. А Ульм оказался ловушкой.
Я стоял, держа карту, на которой несколько раз обводил последние позиции Мюрата.
— Что прикажете? — спросил я.
— Обход. Через Инн и дальше на северо-восток. Нам надо уйти, пока не сомкнули второе кольцо.
Подошел к груде карт, вытащил одну с австрийскими пометками и с досадой швырнул обратно.
— Эти идиоты сами себя сдали. А теперь будут умолять нас спасти, как всегда.
Пауза затянулась.
— Гриша, голубчик, запомни одно: хороший полководец не тот, кто идет на бой, а тот, кто умеет его избежать. Так говорил Александр Васильевич-батюшка.
На следующее утро колонны нашей армии двинулись на восток. Укрыться от Наполеона означало спасти сотни тысяч жизней. Но каждый час промедления грозил тем, что путь к спасению закроется. Кутузов велел идти малыми переходами, держаться в стороне от дорог, не разжигать костров. Он не доверял ни Мюрату, ни Бертье, ни самому эрцгерцогу.
По вечерам я записывал все, что происходило. И чем дальше мы шли, тем яснее становилось: армия спасается вопреки союзникам.
Ночью, когда лагерь притих, Кутузов подозвал меня к себе. Был в одних сапогах и шинели, надетой на рубашку.
— Поговорим, братец мой.
Миновав посты, прошли за шатры, к темнеющей роще. Ветер гнал дым от угасших костров, и звезды казались ближе, чем когда-либо. Млечный путь раскинул свои рукава по всему небу.
— Ты меня не подводил, — начал он, — ни в Очакове, ни в Измаиле, ни в Константинополе. Я вполне могу на тебя положиться, верно?.
— Стараюсь, ваше сиятельство.
— Не надо этих «ваших сиятельств». Я старый солдат, ты — молодой. И вот что скажу…
Он замолчал, глядя куда-то в темноту, словно видел там идущую по снегу колонну.
— Когда начнется настоящий бой, не кидайся в герои. Это ты можешь оставить офицерам на балах. А ты думай. Будь рядом, как прежде. Сохрани голову, остальное придет. Нам сейчас такие, как ты, нужнее пороха.
— Я понял, Михайло Ларионыч.
— Вот так-то лучше, дорогой мой. Тогда иди спать. Завтра будет тяжелый день.
…И он наступил, этот день.
Мюрат с севера обошел нам путь, захватив ключевой мост у Линца. Французские драгуны кружили на флангах, словно стервятники. Кутузов отдал приказ к ночному маршу: оставить обозы, идти только с боевыми частями, оружие при себе, костров не разводить.