— Ваше сиятельство, — сказал я осторожно. — Простите, коль покажусь вам смешным. Но мне минувшей ночью тоже приснился сон, как тому почтмейстеру князя Ростова…
— Сон? — Кутузов приподнял бровь. Голицын хмыкнул, но промолчал.
— Нет, не про камень Петра. Видел я, как француз не в Петербург идет, а обходит. Направляется через Смоленск… на Москву.
— На Москву? — повторил Резвой. — Да кто же так воюет? Через всю Россию, чтобы сесть в лужу в столице? Она же лишена стратегического значения, братец!
— И все же, — стал настаивать я. — Москву он может взять не ради позиции, а ради удара по сердцу. По духу. В саму глубину русских чувств. — Иного бреда я придумать не мог. Наступила тишина. Даже часы в углу кабинета казались неловкими в своем тиканье.
— Иногда, господа, — медленно произнес Кутузов, — именно нелепое становится логичным. История знает капризы великих. Мы не станем игнорировать предупреждение, даже если оно пришло во сне. Довлатов, составь к завтрашнему утру отдельную записку своих мыслей, возможных маршрутов, оценок. Мил душа-человек, молодец, что не стушевался рассказать о сне. Пускай это будет дивно, но мы возьмем твой сон в учтение. Всякое надобно нам предвидеть.
У меня отлегло от сердца. Видать, пронесло. Теперь надо было направить мысли других в нужное русло. Как я помнил со школьной скамьи, все готовили Петербург к обороне, а Наполеон, обведя вокруг пальца и государя и полководцев, двинул сразу же на Москву. Хоть и дальше по маршруту, зато в самое сердце империи.
От этого и буду плясать, сказал я себе.
* * *
Пока Кутузов уезжал во дворец, Иван Ильич остался со мной. В руке у него был лист бумаги, уже наполовину исписанный.
— Платову напишу. Он должен знать, что в столице неспокойно, а наши потроха, может быть, уже в чужих руках. Напомню ему, чтобы своих донских молодцов не распускал. Хм… может, они нам в будущем и понадобятся не только на границе.
— А подпись чья будет? — спросил я.
— Моя. Но приложу вкладыш с твоей схемой. Той, что ты вчера чертил про подвижную ось и скоростной разворот казенника.
— Думаете, они разберутся?
— Платов не дурак. А под ним есть такие умельцы, что и вовсе в механике смышлены. Смастерят, куда денутся? Да и ты не первый раз им чертежи по бумаге шлешь.
Я усмехнулся. Разобраться в том, что я предложил — гаубица с нарезной трубой и шарообразным зарядом на унитарной основе — было бы сложно и моим коллегам из двадцатого века. Но суть Платову дойдет: стреляет дальше, точнее, быстрее. А значит, пусть думают сами.
Люция появилась через день. Тихо, как всегда. Воротник был поднят, глаза скромно глядели в пол. Я понял, она собирается в путь.
— Надолго? — спросил я.
— Снова в Вену, там меня ждут.
— С пустыми руками не поедете?
— Конечно, нет, — и она кивнула на футляр под мышкой. — Там от вас то, что я не совсем поняла. Что-то о законах переноса тепла через медные трубки в отражателях…
— Система вентиляции с рециркуляцией. Основа для тепловых двигателей, — пояснил я.
— Для кого?
— Пока для химиков. Позднее, возможно, для машинистов. А если повезет, то и для всех. Постарайтесь не потеряться в слишком широких объятиях ваших друзей.
— Я передам им только то, что не принесет вреда. Вы же верите мне?
— Я верю науке, Люция. А она, как и любовь, опасна в неумелых руках.
На прощание мы не обнялись, так как на улице ее уже ждали. Провожая унылым взглядом экипаж кареты, я тоскливо вздохнул.
Вечером того же дня передо мной лежал чертеж новой пушки, рядом повеление Кутузова, где он требует расширенного плана по обороне Москвы. Люция уже, вероятно, в дороге, а монета с датой «1813» не выходит у меня из головы. Открыл записную книжку, вытащив ее из тайника. Туда я скопировал через кальку обе стороны монеты. Стал разглядывать через лупу, и вдруг…
На обратной стороне герба Наполеона… появилась новая царапина. Как тонкая линия. Как будто кто-то держал монету после меня и провел гвоздем, проверяя, золото или подделка?
Слегка потрясенный, я задумался. Значит, снова кто-то копался в моем тайнике, где лежали пароли, формулы, коды и медная трубка в качестве установления связи. Черт возьми, но кто? Может, все же Нечипор, так любивший подслушивать? В этот миг он напомнил мне секунд-майора Говорухина под Очаковым, когда мы с Кутузовым были еще молодыми. Тот тоже не гнушался подслушивать у палаток, как и его сослуживец Дубинин. Господи, сколько времени-то улетело! Оба уже канули в вечность, а я все еще нахожусь не в своем измерении, здесь, в девятнадцатом веке…
Ностальгия по жене и дочурке окончательно сморила мое уставшее тело, и когда тихий ангел, наконец, пролетел, я уснул.
А наутро хозяин уже интересовался запиской моих вычислений и выводов.
— Сделано, Михаил Илларионович, — ответил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. Записка… да я целую диссертацию мог бы накатать, если б позволили! Но тут ведь каждая строчка, как пороховая дорожка: шаг влево, шаг вправо, и взлетишь на воздух, а может, и без всякого фейерверка просто попадешь в темный карцер Аракчеева.
Все собрались после завтрака в библиотеке. Михаил Илларионович, хмурясь, повернулся к карте, давая понять, чтобы каждый приступал к своим обязанностям. Голицын поднялся, с легким поклоном отступая к двери, а Резвой, прикрывая усмешку усами, кинул мне через плечо:
— Сны твои, братец, я бы записывал для истории. Глядишь, выйдет «Толкование Довлатова» на манер святого отца Кирилла.
Я отмахнулся шутя, не найдя слов, и вслед за Иваном Ильичом вышел в приемную.
— Ну что, — спросил он, подбирая полы сюртука, — возьмешься нынче за свою бумагу?
— Возьмусь. Только не знаете ли вы, как объяснить начальству, что нам нужны еще десять медников, пуд селитры и всякий прочий дьявольский набор?
— А это уж твоя голова, — усмехнулся он. — Ты у нас человек ученый, придумай.
Хм… Придумаю, куда ж теперь деться. Если не придумаю, тогда конец всем нашим хитростям.
Вечером, запершись у себя, я разложил на столе бумаги, достал чертежные инструменты, свечи придвинул