Мы остановились. Иван Ильич бросил взгляд мне в лицо:
— Они за тобой следили, Григорий. Эти двое — змея и гадюка.
— Вы думаете, они заодно?
— Больше чем. Смотри, как идут. Уверенные. Что-то затевают.
В тот же вечер мы передали Кутузову нашу встречу. Он выслушал, не перебивая, а затем сказал:
— Понятно. Если так, это дело чести. Гришенька, уладим по-старому. Без писем и донесений.
Он написал записку. Наутро я передал ее Платову, которого встретил у Академии Наук. Матвей Иванович ничего не сказал, но вечером явился к нам сам. Вошел без стука, снял меховую шапку и, поставив саблю у двери, сказал:
— Место выбрано. За Нарвской заставой, на рассвете. Говорухин согласен. Его секундант — подпоручик Дубинин. Все по правилам. Ваша очередь назначить секунданта, господин адъютант.
Я встал. Не дрожали ни руки, ни колени. Все было решено.
— Иван Ильич будет моим секундантом.
Потом навалилось все сразу. События последних дней затмила смерть государыни. По принципу домино, эти события выстроились для меня и Довлатова в такой вот хронологический порядок:
…Дуэль, в общем-то, не принесла ни славы, ни утрат — только ясность. Мой выстрел был первым. Секунд-майор упал, но выжил. Я подошел, посмотрел в его глаза, полные боли и удивления. Он больше не шептал про бумаги, не вспоминал прежние обиды. Говорухин остался там — на снегу, в рытвине, где растекалась кровь вперемешку с его амбициями. С прошлым было покончено. Говорухина увезли в лазарет. Для меня он перестал существовать. Подпоручик Дубинин скрылся. Его не стали искать. Больше об этих мерзавцах я не слышал. Позднее до меня дойдут слухи, что Говорухин отбудет после лечения куда-то за Урал. Дубинина и след простынет. Через два года его найдут в подворотне убогого кабака, с перерезанным горлом. Очевидно, не только нам они оба доставляли неприятности. Глав жизни их для меня была закрыта. События с этой минуты после дуэли начали развиваться с поразительной быстротой. Матвей Иванович Платов с Иваном Ильичем поспешили в город. Там происходили волнения. Вернувшись следом за ними, я застал молчание. Ни звонков, ни шагов. Лишь глухой удар колокола с Петропавловки и дрожащий шепот на улицах.
— Государыня-матушка Екатерина скончалась в половине третьего пополудни, — объявил нам в прихожей заплаканный денщик Прохор.
— О, господи! — вырвалось у Платова.
— А Кутузов где? — тут же с порога надвинулся на денщика Иван Ильич.
— В Зимнем уже. Просил вас поспешить.
Прохор стал по-старчески причитать:
— Накануне собрания Совета, стало быть, наша матушка покинула сей мир, возносясь на небеса. Бабки судачат на рынках, что слуга нашел государыню без чувств, письмо так и не было дописано.
— Империя осталась на пороге, — перекрестился Платов.
Даже я, зная историю с высоты своего времени, признаться, был ошарашен. Эта чертова дуэль с двумя негодяями начисто выбила меня из колеи. Хоть и готов я был к смерти императрицы, но подготовка к поединку за последние несколько дней затмила весь мой рассудок. Хорошо, что обошлось без собственных ран.
Мы поспешили к дворцовой площади. Казалось, вся Россия оплакивала сейчас императрицу.
Как позднее рассказал мне второй адъютант Федор Ростопчин, Кутузов, узнав о ее кончине, не удивился. Он лишь прикрыл лицо ладонью. Расплакался. Скупо, по-мужски. Из здорового глаза выкатилась слеза. Вздохнул — и сказал:
— Все начинается сызнова. Россия-матушка отныне станет обескровленной. Слава великой женщине!
* * *
…На улицах слышались всхлипы. Купцы стояли с обнаженными головами. Старухи целовали иконки в холодных лавках. Гренадеры в караульных будках стояли как статуи, но я видел, как у них вздрагивали плечи — и совсем не от холода. В их лицах скорбела сама Россия. На Сенатской площади толпа собралась плотной стеной. Вся знать в черном трауре. Шубы, шляпы, меха — все тускло и неприметно, как велит протокол скорби. Кутузов стоял чуть в стороне, в свите покойной, с застывшим лицом, словно еще не верил. Лишь по морщине между бровей можно было понять — он уже знал, к чему все идет. Знал и я. История правления государыни отложилась в моей памяти еще со школьной скамьи.
— Не подведем память государыни-матушки, — тихо сказал мне Платов, приблизившись. От золотого гроба нас отделяли ряды караульных. — Время меняется, а человек должен оставаться, Гриша. Попомни мои слова, — вздохнул он.
Мы проводили тело государыни в Петропавловский собор. Вся процессия растянулась до глубокого вечера. Шли и шли. Заполонили улицы, кварталы, площади, набережную. Нева тоже прощалась с государыней. С кораблей салютовали залпами пушек. Церемония была суровой, сдержанной, почти без слов. Только всхлипывали придворные дамы, да плакал Фаворит. Зубов вышел в траурной мантии, с багровыми от бессонницы глазами. Когда подошел к массивному гробу, рухнул на колени, поцеловал холодную руку и, кажется, вымолвил:
— Прости меня…
Я не слышал, стоя в толпе офицеров, но это излияние всесильного графа передали шепотом по цепочке.
Павел прибыл не сразу. Он ждал. Говорили — хотел все обдумать, не торопясь. Его прибытие было как удар грома. Колесницы, солдаты, офицеры на взводе. Появился во дворце с видом, будто ему уже давно было все известно. Лицо закрытое, тяжелое, губы тонкие. Первое, что он сделал — сменил караул. Потом вызвал всех к присяге.
Еще не утих плач придворных и простого люда, как заиграли фанфары. Мы стояли у трибуны, когда принесли знамена с регалиями. Павел держал скипетр. Рука дрожала — от холода ли, нетерпения ли, не знаю. Но когда он заговорил, голос был восторженным:
— Я не Екатерина. И не буду ею. Я буду собой!
Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился. Парочка дам лишились сил, падая в обморок.
Начиналась новая эпоха.
Уже к вечеру Петербург изменился. С улиц исчезли охранники Зубова. Были отменены указы, подписанные в последние дни императрицей. Из Синода пришли новые предписания. Сменился состав гвардии. Павел приказал выдать новое обмундирование и очистить улицы от праздношатающихся. Появились первые полосатые будки. На мостах, переулках, площадях возводились шлагбаумы.
На следующее утро Кутузов прошел в свой кабинет. Был бодр, причесан