Но на этот раз сияние будет иным — резким, холодным, почти ослепляющим. И кто знает, кого ослепит первым…
Глава 24
Официально из истории, которую нам преподавали на школьной скамье, последствия убийства государя выглядели так:
Убийцы покинули замок в полной тишине. Была объявлена тривиальная версия — смерть от апоплексического удара. Наутро, 12 марта 1801 года, на престол вступил Александр I. Тело Павла было похоронено в Петропавловском соборе рядом с гробом его матери — Екатерины. Легенда гласит, что гроб Екатерины распечатали, чтобы символически примирить мать и сына. Заговор не был официально расследован. Заговорщики были либо отправлены в отставку, либо получили щедрые награды и посты. Александр I до конца жизни испытывал вину за смерть отца, что оказало влияние на его психологическое состояние. А убийство Павла стало первым успешным государственным переворотом в России XVIII–XIX века, завершившимся физическим устранением монарха.
Вся эта информация всплыла у меня в голове как бы сама собой. Откровенно говоря, я и сам не знал, откуда она появилась — мозг просто сгенерировал ее из какого-то давно забытого источника. Ведь, по сути, работая на заводе в своем времени мастером-станочником, я ко всему прочему еще и много читал. Интересовался историей, правителями, их приближенными и вообще всей жизнью России, начиная со времен Ивана Грозного. Вероятнее всего, какой-то материал убийства Павла отложился когда-то на задворках моей памяти, а сейчас просто всплыл в подсознании.
А события тем временем продолжали развиваться с поразительной быстротой.
…Прошло всего три дня. В Петербурге еще не смолкли траурные колокола, не остыл в морге труп убитого императора, а в малом зале Михайловского замка уже царил новый порядок. Александр Павлович, с лицом смертельно бледным, но держащим осанку, сидел в кресле, склонив голову. Братья Зубовы стояли по бокам, чуть в тени, а граф Панин и князь Пален маячили позади, за портьерами. Все напоминало закулисье театра, где спектакль еще не окончен, но роли уже расписаны для других.
Мы с Кутузовым вошли в зал с позволения охраны. Иван Ильич первым шагнул вперед, поклонился. Александр вздрогнул, на секунду, едва заметно. Михаил Илларионович молчал. Он не улыбался, как я заметил, не выражал ни скорби, ни сочувствия. Лишь встал, как стоял бы во время боевых действий — ровно, навытяжку. Не закрытый повязкой глаз смотрел прямо в лицо нового правителя.
— Ваша светлость, — тихо произнес Александр, — я счастлив, что вы остались.
— Я всегда там, где Россия, — спокойно ответил Кутузов. — И где ее можно удержать от падения.
Никто не ответил. И, пожалуй, это был самый честный момент за все пребывание при новом дворе.
На следующий день мы отправились на похороны. В воздухе висело что-то глухое, тоскливое. Говорили вполголоса. Звучало много: и «убили», и «грешный был», и даже «слава Богу». Придворные шли чинно, но уже обвешанные новыми орденами. Аракчеев, невесть откуда взявшийся, уже командовал как-то безапелляционно. Павел лежал с закрытыми глазами, но казалось — слышал все.
— А что теперь? — спросил я у Ивана Ильича, когда мы вышли на Неву.
— Теперь — Александр. Теперь Зубовы будут пробовать вернуться. Но не сразу. Подождут. Погреются. Понаблюдают, — он сплюнул под ноги.
— А мы?
— А мы, Григорий Николаевич, тоже пока обождем. Осмотримся. Что нам сулит новое правление? Но и про дела не будем забывать.
В последующие недели начался период невидимой войны. Александр, несмотря на юность, не был наивен. Он прекрасно понимал, кто и зачем приближался к его особе. Пален исчез первым — его отпустили «в отставку». Панин поседел в один вечер и ушел добровольно. А Зубовы — особенно Платон — вели себя так, будто не было ни заговоров, ни убийства, ни бессонных ночей накануне трагедии. Отвешивал поклоны, шутил с придворными.
— Набирает новую силу, — подметил перемены Иван Ильич.
Мой хозяин в эти дни был занят разбором скопившихся документов. Некоторые уже не имели действия. Я сжигал их в камине.
В один из дней мне пришла мысль. Я подал Михаилу Илларионовичу чертеж — простой, но интересный. Там была схема колесного домкрата, приспособленного для установки тяжелых орудий без использования команды из шести-семи человек. Идея родилась у меня еще в Константинополе, когда мы грузили ящики с посольскими дарами. Теперь, с инженерной проработкой, она выглядела вполне применимо.
Кутузов, переложив чертеж с руки на руку, передал его Ивану Ильичу.
— Можем собрать прототип?
— Если выделите мастерскую, то за неделю.
— Выделим, — сказал Кутузов. — А потом испытаем. Если выдержит пушку — примем. Ты головой думаешь, Григорий, — повернулся ко мне, как всегда дружески потрепав по плечу. — Не отказывай себе в этом.
Так начиналась новая глава моей альтернативной жизни попаданца в теле Довлатова — техническая, военная, государственная. Теперь я не опасался этого пресловутого «эффекта бабочки». Напротив, мне стало интересно — чем может все обернуться, начни я внедрять в девятнадцатый век, пусть и простые, но неведомые им разработки своего времени? Что произойдет? Что свершится, если история пойдет иным витком развития? Настал тот момент, когда от простейших механизмов я стал исподтишка предлагать Кутузову все, что касалось вооружения. Впереди маячил Аустерлиц, за ним нашествие Наполеона, и необходимо было укреплять российскую армию: своим умом, своими знаниями грядущих веков. Укреплять постепенно, без рывков, неуклонно и неотвратимо. Тем самым я, вероятно, избегу этого чертового «эффекта бабочки».
* * *
А между тем простой народ не слишком поначалу веселился: он не предвидел для себя никаких благоприятных изменений. Петербург стал неузнаваем. Еще несколько дней назад никто без особой нужды не выезжал из дому, боясь встречи с пьяными гвардейцами. Павел нередко и сам принимал участие в ночных облавах, переодевшись в капитана какой-либо части. С девяти часов вечера жизнь в столице вообще замирала: у шлагбаумов пропускали только повивальных бабок да фельдъегерей. А с восхождением Александра на престол, по петербургским улицам за два-три дня стали разъезжать кареты, всадники. Появились дамы в дорогих нарядах. Днем какой-то шальной гусар въехал на тротуар Невской набережной на коне, радостно крича:
— Теперь все позволено! Теперь нам свобода, господа корнеты!
Я проходил мимо в контору сенатских чиновников, и он помахал мне рукой. В петербургских салонах, в гостиных — всюду главной темой разговоров оставалась одна: будет ли так, как при матушке Екатерине?
Михаил Илларионович только улыбнулся, когда впервые услыхал эти слова. Он