— Удохвост, — поясняет Баард и добавляет. — Нужно быть осторожнее, Настя наступила на гнездо, а поодиночке они не селятся. Колониями по десять — двенадцать особей.
Она разгребает палкой траву у моих ног и обнаруживает ещё одну кладку. Толик находит неподалёку от себя такую же.
Идём дальше, но уже аккуратнее, как по минному полю, след в след, разгребая траву кто чем и внимательно разглядывая. Мёртвого удохвоста Баард прихватывает с собой: в хозяйстве сгодится.
К счастью, участок с пепельной, как я её окрестила, травой, заканчивается. Дальше снова снег вперемешку с грязью и пятачками лилового мха.
— А почему гхарры были без Убулюда? — интересуется Толик.
Так он ведь и не знает, наверное, что я ухлопала главного гхарра!
По мере моего рассказа о неудачном замужестве брови Толика поднимаются всё выше и выше. На некоторое время даже застывают в пиковой точке полёта, но, к счастью, возвращаются на место.
— Реликтовый камень? — уточняет он. — А взглянуть можно?
Баард ощупывает гульку на голове и вынимает оттуда тот самый булыжничек, которым я освобождала гхаррок от гнёта дряхлого и злобного предводителя.
— Ахра мне вернула, — протягивает она камень Толику.
Тот встаёт посреди полянки со хмом и с интересом разглядывает орудие убийства, подбрасывает на ладони, определяя вес, и даже нюхает.
— Попрошу не облизывать, — требует Баард, протягивая раскрытую ладонь. — И вернуть реликт.
Толик нехотя возвращает камешек и становится совсем задумчивым.
— Что это? — тыкаю я его пальцем в бок.
— Ай! — возмущается он. — А где ты такой «реликт» взяла?
Уточняет он у Баард.
— По наследству передали. У бывшего поселения оригин таких много. Сейчас оно под туманом. А чего такого-то? — смотрит она на Толика с опаской.
— Да так, ничего, — съезжает он с темы.
Ну, ну.
Лес сгущается. Ша весело скачет, интересуясь любым шорохом в кустиках. Меня эти шорохи всякий раз доводят до полной контрибуции, ну как выползет зубастый загрызень и голову мне отхватит.
Руки и ноги облепляет мелкая мошкара, ну очень похожая на нашу, только милее. Они выглядят как крошечные золотые звёздочки. И когда их садится много на кожу, чувствуешь себя волшебным эльфом, окутанным золотистой пыльцой. Я дожидаюсь, когда звёздочки облепляют мне руку до плеча, и восхищённо демонстрирую:
— Толик, гляди, волшебная рука! Красиво?
— Ага, — даже не смотрит он, размышляя о чём-то далёком от меня.
— Тьфу! — Баард лупит меня по руке со всей дури, и звёздочки осыпаются в мох.
— Ты чего? — возмущённо ору я. — Такую красоту испортила!
— Это загрызни, глупая! — ругается Баард.
— Что? Загрызни⁈
У меня в долю секунды случается паническая атака, атопический дерматин и аллегория на всё!
Я смотрю на свою руку, которая на глазах отекает и становится пунцовой.
— Больно! Больно! Ёлки-палки, больно-то как! — бегаю я, как свихнувшаяся, по лесу и кричу.
— О-о-ой! — тяжело вздыхает Баард и начинает метаться по лесу, выискивая какие-то корешки. — Терпи! Здесь негде приготовить мазь!
Толик дует мне на руку и машет лопушком.
— Бегом за мной! — командует Баард, и мы всей дурной компанией ломимся через лес.
Я плачу, спотыкаюсь, но бегу. Ша радостно мчится. Удохвост, болтающийся на поясе у Баард, то и дело бьёт её пониже спины. Бедный Толик, похоже, в принципе, не видит своей распухшей физиономией, куда идёт, то и дело натыкается на деревья, но делает вид, что всё в порядке, ещё меня предлагает донести.
— Себя донеси! — взвизгиваю я, тряся рукой.
После забега, кажущегося мне бесконечностью, Баард падает на колени перед огромным раскидистым деревом, до красот которого мне совершенно нет никакого дела. Она разгребает старую траву у его корней и ныряет в круглую нору. Мы следуем за ней.
В кромешной тьме зажигаются голубые чаши, как у гхарров в замке. И мы оказываемся в небольшой землянке, скромно обставленной простой, но необходимой мебелью.
— Какое счастье быть дома! — блаженно выдыхает Баард.
Глава 13
Антиперспирант
Баард молнией мечется по жилищу, то разжигая очаг, то растирая на большом плоском камне собранные корешки, замешивает все ингредиенты в плошке, уваривает, подсыпая туда ещё какие-то порошки, которые берёт с высоких полок на стенах.
Первым делом она мажет ещё горячей смесью мою руку, пока я воплю от боли.
— Дурацкие загрызни! Лучше б голову мне откусили, чем такие страдания!
— Тише, сапсан! — бурчит она недовольно, накладывая сверху какие-то стебли. — Ни капли терпения! Эк облепили они тебя… Вкусная кровь!
Следом замешивает другое средство для Толика, с ним уже возится дольше, чем со мной. Меня же боль начинает отпускать почти сразу: она волнообразно отступает, даря ощущение прохладного покалывания на коже.
— Настя, держи ему голову, будем нос вправлять! — велит мне топскена.
Ша, развалившаяся было у входа, вскакивает и замирает в напряжении, определяя, насколько хозяину грозит опасность.
— Только не нос, — хнычет бедняга, уложенный на пол.
Я же встаю на колени рядом и ставлю руки ему на виски, как мне показывает топскена.
— Лицо — полбеды, — бормочет Баард, — Ты что, со сломанными рёбрами бегал по лесу? Головой-то сильно, видно, ударился. Хоть бы полслова сказал там, на поляне, я бы тебя пощупала сразу.
— Не надо меня щупать, — пугается Толик ещё больше. — Заживёт.
— Толик, — пытаюсь я его отрезвить. — Это же тебе не шуточки!
— Держи крепко. На счёт «три»! Раз, два…
Хрясь! И следом — душераздирающий вопль, поднявший в воздух всех удохвостов в округе.
— Долгобороды не плачут, — приговаривает Толик, сдерживая слёзы, пока я утешающе поглаживаю его по голове, не в силах помочь чем-либо. — Аяты, кстати, тоже.
— Терпи, терпи, казак, атаманом станешь!
— Чего? — не понимает он наших русских поговорок.
— Это мама мне всегда говорила так, когда было больно, хотя ты итак, считай, атаман.
— Совсем сломался переводчик, ничего не понятно, — сетует Толик. — Видимо, повредился совсем.
— Молчи! — рявкает Баард, заливая ему лицо коричневой плохо пахнущей мазью. — Не то в рот налью целебного средства. А лучше, спи.
— Не хочу, — сопротивляется Толик.
Топскена с силой нажимает двумя пальцами какую-то точку