Я открыла глаза, уставилась в потолок, вышитый золотой нитью. Повернула голову, чтобы понять, где я. Последнее, что я помню, — это пещера… и сердце.
Я подняла руки — мои нежные, аккуратные руки, которыми я любовалась, когда впервые поняла, что попала в другой мир. Их больше нет. Я сожгла кожу — страшные шрамы, нет пары ногтей… Зато на обеих ладонях странные руны, чёрные с синими прожилками. Всё, что осталось от сердца зверя.
Прислушалась к себе — ничего не болит. Было страшно трогать кожу на лице, но я отважно коснулась щеки, провела до подбородка… Там всё так же, как на руках — грубая, в рытвинах.
Я урод… но я жива! Разве не главное — жизнь?! Главное!
Я попыталась сесть — тут же сильные руки помогли мне подняться, под спину просунули мягкие подушки, фиксируя меня в сидячем положении. У меня ничего не болело, я хотела отказаться от помощи, но прикусила язык.
До меня, наверное, только сейчас дошли слова строгой женщины, которая стояла возле кровати и смотрела на меня без грамма эмоций на лице…
— Где я? — мой голос был хриплым, горло словно наждачкой натёрли. Да, песни мне не распевать, но хотя бы могу говорить.
— В императорском дворце, риа Митроу, — отчеканила женщина.
— Как вас зовут?
Взгляд женщины смягчился.
— Риа Ана. Я ваша горничная на то время, пока вы гостите во дворце императора Сувора Пятого.
— Значит, гощу… Я могу узнать, как я тут оказалась?
— Я не вправе об этом говорить…
Дверь с грохотом отлетела в сторону, и в комнату, богато обставленную, можно даже сказать роскошную, влетел высокий мужчина в белой хламиде.
— Риа Митроу, — лекарь подошёл ко мне уже степенно, — я придворный лекарь Берил. Как вы себя чувствуете?
— Хорошо, — кивнула я. — Можно мне вернуться домой?
— Риа Алидари, вы вернётесь домой только после аудиенции императора.
— Где меня нашли? Хоть это вы можете мне сказать?
Я начинала злиться, и лекарь осторожно сделал шаг от меня, склонив голову. Было такое чувство, что ему тяжело стоять.
— Прошу, не гневайтесь.
— Я спокойна, — сказала я, нахмурившись, заглянула под одеяло и под вскрик горничной соскочила с кровати.
Зеркало было большим, во весь рост. На мне была рубашка — красивая, с кружевами и вышитая тонкой золотой нитью. Волосы мои были на месте — уже хорошо. Всё такие же, как до похищения: густые, шелковые, золотые.
На этом всё…
Лицо — в страшных шрамах, руки тоже. Я дотронулась до живота, понимая, что даже через ткань рубашки чувствую грубые шишки и рытвины от ожогов.
Только мои глаза — когда-то голубые — стали тёмно-синими, яркими, даже ядовито яркими, напоминая мне цветом сердце зверя.
Да, красотка…
Потом меня словно ударило понимание, что такой меня увидит Иган…
Разве ему нужна такая жена?
Я усмехнулась своему отражению… А что?
Зверь что-то говорил о проверке чувств, только я её почти не слушала. Она видела мою жизнь так же, как я — её. В те мгновения между нами не могло оставаться тайн. Мы видели не только жизни друг друга, но и все желания, мысли, все чувства — открытые, как оголённые провода. Но такова плата за доверие.
Да, кому скажи, что зверь из другого мира знает меня лучше, чем я сама, — не поверят.
Я усмехнулась.
Началась моя дворцовая жизнь.
Сначала меня обследовали — много, долго, нудно. Я старалась не злиться, потому что стоило мне показать норов, так все учёные умы разбегались, как тараканы. Оказывается, отвыкли местные драконы от проявления высших. Мало их осталось: императорская семья да пару родов, среди которых и были Бахюсты.
После того как меня обследовали со всех сторон, было разрешено посещать парк — он был тут прекрасен — и дозволено присутствовать на балах. Вот бы век туда не ходить. Но императорское повеление…
Аудиенции пока у меня не было, но издалека я и императора, и его двух сыновей видела.
Что мне нравилось — я могла подслушивать всех и везде. Я знала, что после лекарей за меня возьмутся имперские тайные и явные службы.
Знали бы они, как я устала и как хотела домой.
Я просила передать домашним, что со мной всё в порядке, но Ана уверила меня, что они и так знают.
О победе над тварями разлома говорит весь мир. Везде, где оставались разломы, они закрылись. Но кто победитель, не сообщали — только то, что я оказала помощь.
Я знала, что за закрытие разломов хотят посмертно наградить младшего сынка императора и теперь думают, как на меня надавить, чтобы я согласилась. Всё же высшая…
Ещё одной неприятной новостью было то, что мне вернули все земли рода!
Ко мне в покои не заходили сутки — ждали, пока я успокоюсь. Когда злится высшая, всем плохо.
Зачем мне земли? Я хочу домой — в свой построенный таким трудом мирок, к Кляпе и майбороку, который, наверное, уже там с ума сошёл.
Радовало то, что я вернула лопату домой и, надеюсь, Агнеш поняла, что я жива, здорова и со мной всё хорошо.
Если эти столичные паразиты не отпустят меня на её родину, я разворошу это осиное гнездо.
Я мечтала, когда уже пройдёт эта аудиенция и мне скажут в лицо, чего от меня хотят. Я и так знала, но хотелось бы документы, заверенные печатями.
Ещё один бал…
Ана надела мне на шею ожерелье — подарок императора. У меня за это время собралась хорошая коллекция в небольшой шкатулке. Не дело это, когда высшая без украшений… Дарят.
Высшее общество меня не приняло — каламбур, высшее общество не приняло высшую.
Плевать на них.
Мужчины, конечно, скрывая отвращение, кружат, как коршуны. Их интересуют дети и земли. Только меня никто из них не интересует.
А тот, кого я хочу видеть, не приезжает. Может, узнал, что я теперь урод?
Мельком видела его отца, герцога Хиара, поняла, что внешностью Иган пошёл в отца, только волосы чуть светлее.
— Вот вам записка, — Ана передала мне клочок бумаги.
Там аккуратным почерком было написано: «Встреча в парке возле розовых кустов».
Я скривилась. Сколько уже таких бумажек мне передавали.
— Выкини, — приказала служанке.
Да, я стала жёстче, злее. А если меня не отпустят — буду ещё и в гневе.
Я проследила, как Ана уносит записку, а сама