Родители одобрили ее взглядом, побуждая взять конфетку.
— Мерси, — повторила она, не дожидаясь на этот раз упрека указующих очей, которые сдерживали ее, как невидимые вожжи. Будучи во многом еще ребенком, она не стала медленно посасывать конфету, чтобы продлить удовольствие, а тут же разгрызла ее своими крепкими белыми зубками.
— Не помешали ли вам дети? Они так несдержанны… — нашел предлог для разговора Константин Липан, уже готовый отрекомендоваться; он был уверен, что подобное знакомство может в будущем оказаться полезным и для него самого, и для детей.
— Отнюдь нет! — коротко отрезал Катон Суровый и стал смотреть в окно, давая понять, что не расположен завязывать знакомства в купе вагона.
Он трезво оценил их всех. Нашел их ничтожными, предельно пошлыми. Провинциальное семейство с застоявшейся кровью. Только младшая, бойкая и шаловливая, с дерзко вздернутым носиком и угольно-черными глазами, очаровала его, словно тигренок, рожденный, чтобы резвиться на воле.
«Они задушат ее своей посредственностью! — подумал он. — Это — семейство облезлых котов, в котором вдруг появилась благородная и проворная дикая кошка джунглей».
Это сравнение настойчиво приходило ему на ум, потому что, возвращаясь из дальних стран, он за день до отъезда любовался в зоологическом саду Антверпена играми двух маленьких тигрят, сплетавших в борьбе свои гибкие тела, еще не успевшие расслабнуть в неволе.
Сабина перестала хрустеть конфеткой. По отчаянному лицу Кости она поняла, что «бунтарь семейства Липанов» не находит себе места, придумывая предлог, чтобы удрать в коридор и выкурить там шестую запретную сигарету. Ей было известно точное число, ибо они с братом давно состояли в сговоре.
Она подала ему знак, чуть приметно дрогнув ресницами:
— Костя, выйди со мной, разомнемся немного.
Костя встал и словно нехотя пошел за сестрой с видом человека, вечно подчиняющегося чужим капризам. Однако, едва они оказались в узеньком коридорчике, он облегченно вздохнул и потряс сестру за плечи в знак благодарности.
— Уф! Хорошо, что ты наконец сообразила… Я просто задыхался. Ты слышала? «Не помешали ли вам дети своей несдержанностью, ваше высочество?» Буквально клянчил знакомства! Уже готов был полезть в карман за визитной карточкой! Знаешь, новешенькая визитная карточка, составленная по вкусу нашей дорогой маменьки и любезной сестрицы Анни, то есть Ануцы, или Аники: Конст. Липпан, советник апелляционного суда в Бухаресте. Конст. — сокращенно, чтобы выглядело не столь банально, как простой Константин или Костикэ. А Липпан с двумя «пп», потому что так им кажется благороднее. А нашего деда звали Костаке Липан, псаломщик Костаке Липан из Кырлиджь. И я не вижу в этом ничего постыдного.
— Ну почему ты так говоришь, Костя, дорогой? — прервала его Сабина. — С тобой никогда ничему не порадуешься! Ведь все мы так счастливы, что вырвались из нашего города, избавились от — «Эй, кому керосину, керосину-у-у!», от собачонки мадам Штюбей, — помнишь, как она, задрав хвост, скакала через забор? — от всех этих пошлостей, которые тебя первого изводили. И вот не успели мы еще вздохнуть свободно, как ты опять за свое!..
Говоря все это. Сабина живо передразнила и крики Фишеля с бидонами, взвывавшего у калитки: «Эй, кому керосину, керосину-у-у!» — и пискливый голос мадам Штюбей, которая, взгромоздившись на забор, звала свою Фирфирику, улепетывавшую — хвост трубой — навстречу галантным похождениям; девушка готова была изобразить в лицах всех кумушек округи, сходившихся на чаек, чтобы посудачить об отсутствующих, — только бы разгладилось хмурое лицо старшего брата, вечно находившегося в разладе с семьей, с родным городом, со всей вселенной.
Костя закурил, спустил оконное стекло и облокотился на медную перекладину; ветер трепал его густые волосы. Сабина на цыпочках прокралась вдоль стены и встала на страже, готовая подать сигнал тревоги в случае, если кому-нибудь из родителей вздумается выйти из купе, чтобы застигнуть мятежного сына-курильщика на месте преступления. Но вскоре, устав от неподвижного стояния на часах, девушка подошла к дверям соседнего купе и украдкой заглянула туда.
Когда она быстро вернулась к брату, на лице ее была таинственная мина, возвещающая сенсационное открытие:
— Вообрази только: «Пингвин» и «Барбара Убрих» подружились! Сидят и беседуют по душам!
Костя пожал плечами с враждебностью плебея по отношению к той части человечества, которая путешествует в первом классе и к которой он сопричислен только вследствие тирании и снобизма родителей. «Ну и прекрасно! Пусть себе болтают на здоровье. Мне-то какое до этого дело!» — говорил его жест.
Сабина почувствовала, что все ее веселье сразу сникло. С таким братом, как Костя, нет никакой возможности насладиться радостью и красками жизни! Вечно он хмурится, злится на кого-то. Живет только наперекор всем и всему! Будь у него другой характер, он согласился бы, что нельзя вообразить сцены забавнее, чем беседа Пингвина с Барбарой Убрих. Пингвин сидит, выпятив брюшко, пошевеливая короткими ручками, словно куцыми крыльями этих смешных полярных птиц, — поза в точности из учебника географии! Барбара Убрих лихорадочно жестикулирует, тыча свои когти ему в глаза, а теперь неподвижно замерла, наверное, задумавшись о трагедии своей жизни.
Так окрестила Сабина двух людей, увидев их сидящими друг против друга в соседнем купе. Чрезмерно тучный мужчина в черном люстриновом костюме и вздувшемся на животе белом жилете спал, и лицо его блестело от пота, словно обильно смазанное растительным маслом; женщина, тощая как доска, с острым профилем, крючковатыми, как у ведьмы, пальцами и застывшим взглядом была похожа на суфражистку, объявившую голодовку.
Теперь Пингвин проснулся, и они оживленно разговаривали, словно были знакомы с давних пор. Диалог этих двух персонажей, являвших собой предельный карикатурный контраст между представителями рода человеческого, казался Сабине самым уморительным зрелищем на свете. Какая жалость, что не удается расслышать их слов, тогда было бы еще забавнее! Наверняка говорят какие-нибудь глупости вроде героев смешных американских кинокомедий перед тем, как те начинают колотить груды тарелок, стукаться головой о потолок купе и гоняться друг за другом по узеньким лесенкам… Барбара Убрих повиснет, зацепившись космами, а Пингвин,