— Не вам меня учить, — бормочет она, но уже без прежней агрессии.
— Я не учу, — отвечаю я. — Я предлагаю. Приезжайте ко мне на сеансы. Не как пациент — как человек, которому нужна помощь. Вы теряете дочь не потому, что я её забрала. А потому, что вы сами её оттолкнули.
Елена смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на Олега. Он стоит, скрестив руки на груди, молчит, но я чувствую, как он напряжён.
— Вы оба… — шепчет она. — Вы оба пожалеете.
Она выскакивает за дверь, хлопает ею так, что дрожат стены.
Мы остаёмся вдвоём.
Я иду к Катиной комнате, стучу.
— Катя, можно?
— Не знаю, — всхлипывает она.
Я открываю дверь. Она сидит на кровати, обняв подушку, лицо мокрое от слёз. Сажусь рядом, обнимаю.
— Всё хорошо, — говорю я. — Ты молодец. Ты сказала правду.
— Она ненавидит меня, — шепчет Катя.
— Нет, — качаю головой. — Она просто не знает, как любить. Не умеет. Но она не ненавидит.
— А вы меня любите?
— Люблю, — говорю я. — Очень.
— И папа любит.
— И папа любит.
Она прижимается ко мне, и мы сидим так долго, пока слёзы не высыхают.
* * *
Поздно вечером, когда Катя засыпает, мы с Олегом сидим на кухне.
— Ты была права, — говорит он. — Я чуть не сорвался.
— Ты сдержался, — отвечаю я. — Это главное.
— Что будет с жалобой?
— Не знаю, — честно говорю я. — Я подготовлю отчёт. Илья Андреевич поможет. Но даже если комитет вынесет предупреждение… я не брошу Катю.
— А меня?
— И тебя, — улыбаюсь я. — Вас двоих я не брошу.
Он обнимает меня, и мы сидим в тишине, слушая, как за окном капает весенняя капель.
Завтра будет новый день. И я встречу его с верой.
Верой в справедливость.
Верой в любовь.
Глава 32. Откат
Олег
Я просыпаюсь от того, что рядом пусто. Арина уже встала — я слышу её голос из коридора, она зовёт Катю завтракать. Но ответа нет. Тишина. Та самая тишина, которая пугала меня пять месяцев назад, когда Катя не произносила ни слова.
Я натягиваю джинсы, выхожу из спальни. Арина стоит у двери Катиной комнаты, смотрит на меня встревожено.
— Не открывает, — тихо говорит она. — Стучала три раза.
Я стучу.
— Катя, дочка, открывай.
Молчание. Я поворачиваю ручку — дверь не заперта. Захожу. Катя лежит на кровати, отвернувшись к стене, укрывшись одеялом с головой.
— Катя, — говорю я мягко, садясь на край кровати. — Ты не хочешь завтракать?
Молчание.
— В школу не пойду, — наконец слышу я глухой, безжизненный голос из-под одеяла.
— Почему?
— Не хочу.
Я смотрю на Арину. Она подходит, садится рядом со мной.
— Катя, — говорит она, — ты из-за вчерашнего?
Молчание. Потом одеяло чуть сползает, и я вижу её глаза — красные, опухшие. Она плакала ночью. Я не слышал.
— Мама меня ненавидит, — шепчет она. — И вы из-за меня поссорились.
— Твоя мама тебя не ненавидит, — мягко говорит Арина. — Она просто… запуталась. Но это не твоя вина.
— А я виновата, — Катя снова прячет лицо. — Я рассказала про дядю Женю. Я не должна была.
— Ты сказала правду, — говорю я. — Правду нельзя запрещать.
— Мама теперь никогда не простит меня.
— Простит, — уверенно говорит Арина. — Ей нужно время. И тебе нужно время. А сегодня… сегодня можно не ходить в школу.
Катя выглядывает из-под одеяла, смотрит на Арину.
— Правда?
— Правда, — кивает Арина. — Отдохнёшь. Мы с тобой поговорим, порисуем. Хорошо?
Катя кивает. Я вижу, как напряжение чуть отпускает её плечи.
Мы выходим из комнаты, закрываем дверь.
— Я позвоню Даше, — говорит Арина, беря телефон. — Скажу, чтобы перенесла все сегодняшние встречи. Я останусь с ней.
— Ты не обязана, — говорю я. — Я могу взять отгул.
— Олег, — она смотрит на меня серьёзно, — она нуждается во мне. Не в тебе — во мне. Потому что я — тот человек, который вытащил её однажды. И я вытащу снова.
Я смотрю на неё. На женщину, которая оставляет свою работу, своих пациентов, свои планы ради моей дочери. Которая не раздумывает ни секунды. Которая для Кати — больше, чем психолог. Мать. Настоящая мать. Та, которая не требует быть идеальной. Которая просто любит.
— Ты удивительная, — говорю я. — Спасибо тебе.
— Не за что, — она улыбается. — Иди на работу. Я справлюсь.
Я одеваюсь, пью кофе на ходу, выхожу из дома. Сажусь в машину, но не завожу двигатель сразу. Смотрю на окна нашей квартиры — там Арина и Катя. Мои девочки. Я не знаю, когда это случилось, но они обе стали моими. И я готов за них порвать любого.
В офисе я работаю механически — подписываю бумаги, провожу совещание, отвечаю на письма. Мысли — там. Дома. С ними.
В обед я не выдерживаю. Звоню Елене.
Она отвечает после долгих гудков, голос сонный, будто её разбудили.
— Олег? Что случилось?
— У Кати откат, — говорю я без предисловий. — Она снова замкнулась. Не хочет в школу. Не выходит из комнаты. Ты упокоилась? Ты этого добивалась?
Молчание. Я слышу, как она дышит — неровно, часто.
— Я не хотела…
— А что ты хотела? — перебиваю я. — Прийти, устроить скандал, обвинить Арину, написать жалобу? Ты думала, Катя обрадуется? Что она скажет: «Спасибо, мама, ты меня спасла»?
— Я хотела, чтобы она вернулась ко мне, — тихо говорит Елена. — Чтобы поняла, что её место — со мной.
— Её место там, где ей хорошо, — жёстко говорю я. — А ей хорошо с нами. С Ариной. Со мной. Она счастлива — впервые за много лет. А ты пришла и разрушила всё.
— Я не разрушила…
— Ты устроила истерику на глазах у ребёнка. Ты кричала, обвиняла, угрожала. Катя плакала всю ночь. Ты этого хотела?
Она молчит.
— Пока ты не вылечишь свою голову, — продолжаю я, — я не подпущу тебя к дочери. Ни на выходные, ни на праздники, ни на звонок по телефону.
— Ты не имеешь права…
— Имею, — перебиваю я. — Я её отец. И я отвечаю за её безопасность — физическую и психическую. Ты — угроза. Пока не докажешь обратное.
— Олег…
— Приезжай к Арине на сеансы. Она предлагала. Разберись со своей тревожностью, со своим контролем, со своей ревностью. А потом поговорим.
Я сбрасываю вызов.
Смотрю на телефон. Руки дрожат — от злости, от бессилия, от того, что не могу защитить дочь от её собственной матери.
Вечером