Мир не рухнул. Он треснул — ровно посередине, как зеркало, по которому ударили кулаком.
Он молчал. Смотрел. Теперь в его глазах не было игры. Только холодная, просчитывающая оценка.
— Аня.
— Не надо. — Я подняла ладонь. — Не надо «детка», не надо «давай поговорим завтра». Ты выбрал её. Ты выбрал трахать кого-то, пока наша дочь с температурой лежала в кроватке и звала папу. Который не пришёл.
Голос дрогнул на последней фразе. Проклятье. Проклятье, проклятье.
— Я не буду извиняться, — сказал он тихо.
В горле встал ком. Я ожидала слёз, криков, битья посуды. Но внутри разрасталась пустота — такая огромная, что она поглощала звуки, запахи, даже боль.
— И не надо. Извинениями не отмыть пи#ду, которой ты касался за час до того, как войти в меня.
Он вздрогнул.
Первое правильное движение за весь вечер.
— Я забираю Лизу. — Я развернулась к выходу. — Утром позвоню адвокату.
— Анна.
Он никогда не называл меня Анной. Только в первые месяцы, потом было «Аня», иногда — «малая». Анна — это для чужих. Для тех, кого он не впустил в свою жизнь.
— Дай мне неделю. — Я остановилась у двери. — Неделю, чтобы я не убила тебя во сне. Уважение к семи годам. Хотя бы такое.
Он не ответил.
Я поднялась в спальню, взяла Лизу спящую, закутала в одеяло. Маленькое тёплое тельце прижалось ко мне, и я впервые за вечер позволила себе выдохнуть.
— Всё хорошо, малышка, — прошептала я. — Мы всё.
Договорить не получилось. Горло сдавило.
Я не плакала. Я вообще редко плачу. Но когда выходила из квартиры, несла дочь на руках и чувствовала на спине его взгляд, внутри что-то оборвалось. Как струна. Как последняя нить, которая держала меня в этом браке.
Лифт спускался медленно. На первом этаже, когда двери открылись, я услышала, как сверху — с нашего этажа — донёсся звук. Глухой удар. Будто кулаком в стену.
Или головой. Или всем тем, что осталось от человека, который только что потерял нас.
Но я не обернулась.
На улице моросил дождь. Я замёрзла, но не чувствовала холода. Я вообще перестала чувствовать что-либо, кроме одного — солёного вкуса лжи на губах.
Я думала, это будет самая тяжёлая ночь в моей жизни.
Я ошибалась.
Самое тяжёлое было впереди. И оно называлось не разводом. Оно называлось встречей.
Через две недели сестра потащила меня в бар — «отвлечься, найти мужика и забыть урода». Я согласилась, потому что от одиночества уже ныли кости.
И там, в дыму и полумраке, я увидела его.
Мужчину, который перевернёт всё, что осталось от моего мира.
Он сидел в углу, пил виски, не глядя по сторонам. Чёрные волосы, жёсткая линия челюсти, пальцы — длинные, нервные, обвивающие стакан. Когда он поднял глаза, я забыла, как зовут дочь.
Потому что эти глаза были цвета ноябрьской ночи. И смотрели они так, будто он знал меня. Каждую трещину в броне. Каждый непролитый скандал. Каждую ночь, которую я провела без сна.
Я не знала, что эта встреча — не случайность. И что этот мужчина — владелец того самого ювелирного на Тверской.
Тот, кто продал серёжки для любовницы моего мужа.
Тот, кто сам носит имя, от которого женщины сходят с ума: Александр Ветров.
Глава 2. Тот, кто продал ей серёжки
Бар назывался «Тень». Подходящее название для места, где люди прячут лица в коктейлях и пытаются забыть, сколько раз их предавали.
Сестра Лена тянула меня за руку через толпу, и её каблуки стучали по полу как пулемётная очередь. Четыре сантиметра. Всегда выбирает обувь, будто готовится к войне.
— Аня, расслабься ты. Ты выглядишь как скелет в чёрном платье.
Я опустила взгляд на свой наряд. Глубокое декольте, открытая спина, щель до копчика — Лена заставила надеть. Сказала, что «бывшие жены должны выглядеть как ядерная бомба». Платье сидело идеально, подчёркивая то, что осталось от моей фигуры после месяцев, когда я перестала есть.
— Я не хочу никого искать.
— А я не прошу тебя выходить замуж. — Она усадила меня на высокий барный стул и махнула бармену. — Просто попробуй вспомнить, что ты женщина. А не машина по производству соплей и каш.
Лена жестокая. Я её за это люблю.
Бармен поставил передо мной мохито — слишком сладкий, слишком зелёный. Я сделала глоток, обожгла горло мятой и поняла, что не чувствую вкуса. Как и две недели назад. Как и каждую минуту после того, как ушла от Кирилла.
Две недели ада в съёмной квартире. Лиза плачет по ночам, спрашивает «где папа». Я вру, что папа в командировке. Новый адвокат — костлявая женщина с лицом хищной птицы — говорит, что брак можно расторгнуть за три месяца, если Кирилл не будет тянуть. А он тянет. Звонит каждый день, оставляет сообщения в мессенджере, присылает цветы, которые я выбрасываю в мусоропровод, не открывая.
Лена права. Я стала скелетом в чёрном платье.
— Посмотри налево. — Лена кивнула в сторону стены. — Тот, в сером пиджаке. Тридцать пять, холост, свой бизнес. Потенциал.
Я повернула голову. Мужчина как мужчина. Волосы зализаны гелем, улыбка реклама отбеливателя. В глазах пустота.
— Нет.
— Аня!
— Я сказала нет.
Я залпом допила мохито, заказала виски. Сейчас плевать на этикет. Плевать на то, что я ненавижу крепкий алкоголь и после второго стакана начинаю плакать.
Бар гудел. Музыка вдавливала в уши басами. Пахло потом, сигаретным дымом и чужим возбуждением. Люди снимали друг друга взглядами, раздевали, заключали сделки на одну ночь. Мне хотелось оказаться где угодно. В бетонной коробке без окон. Внутри айсберга. В любой точке, только не здесь.
Я закрыла глаза на секунду.
Когда открыла — увидела его.
Угловой столик у окна. Один. В чёрной рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, с закатанными рукавами. Пальцы сжимают стакан. Виски без льда. Второй за вечер — судя по тому, как янтарная жидкость отражает огни.
Он не смотрел на меня. Он вообще ни на кого не смотрел. Взгляд ушёл внутрь — туда, где, наверное, тоже есть боль. Или цинизм. Или пустота, которую ничем не заполнить.
Но я смотрела.
Потому что узнала его.
Не лицо. Не фигуру. А руки. Те самые длинные пальцы, которые месяц назад протянули моему мужу коробочку с серёжками за сто сорок тысяч.
— Лена.
— М?
— Ты знаешь, кто это?
Она проследила за моим взглядом. — А, Ветров. Александр Ветров. Владелец «Александрита». Ювелирка на Тверской. Местная знаменитость. Бабник, каких поискать. — Она хмыкнула. — Ходят слухи,