Земля ушла из-под ног.
Я схватилась за стойку, потому что виски ударил в голову слишком резко. Или потому, что реальность треснула по швам.
Он. Тот, кто приложил руку к моему краху. Лично запаковал в бархат и шёлк бижутерию для любовницы. Лично смотрел, как Кирилл выкладывает нашу совместную карту — ту, с которой я снимала деньги на Лизкины памперсы.
— Я должна с ним поговорить.
— Аня, нет. — Лена схватила меня за запястье. — Ты выпила. И этот мужик не тот, с кем стоит связываться. Он опасный. В прямом смысле.
— Тем лучше.
Я скинула её руку и пошла.
Не через толпу — сквозь неё. Плечи расступались, кто-то выругался мне в спину, но я не слышала. В голове билась одна мысль: он знает её имя. Он знает, кому продал серёжки. Может, даже видел её. Может, запомнил.
Три шага до его столика.
Он не поднял голову. Продолжал смотреть в свой стакан, будто там, на дне, растворялась вселенная.
— Александр Ветров?
Голос прозвучал хрипло — алкоголь плюс недели молчания. Я ненавидела то, как меня слышно.
Он медленно перевёл взгляд.
И мир остановился.
Не клише. Не метафора. Внутри меня что-то щёлкнуло, как курок. Потому что его глаза... я никогда не видела такого цвета. Не чёрные, нет. Тёмно-серые, с почти белыми вкраплениями у зрачков. Как пепел от сгоревшего города. Как небо перед бурей, когда воздух становится плотным и давит на грудную клетку.
— Да? — Одно слово. Два звука.
В его голосе не было вопроса. Только холод. И любопытство — как у кошки, которая видит мышку и решает: играть или убить сразу.
Я села напротив, не спрашивая разрешения.
— Покупатель. Твой клиент. Кирилл Соболев. Месяц назад купил у тебя серьги с александритами за сто сорок тысяч. Ты помнишь?
Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но в глазах что-то промелькнуло. Быстрое. Острое.
— Помню.
— Кому он их купил?
Наклонил голову. Смотрел так, будто пытался разобрать механизм: что я за тип, зачем пришла, сколько во мне истерики.
— Зачем тебе?
— Моя фамилия тоже была Соболева. Пока я не узнала, что мой муж трахает кого-то и дарит ей твои побрякушки.
Он усмехнулся. Только уголком рта. Этого хватило, чтобы я захотела либо ударить его, либо раздеть. Градус внутри подскочил до опасной отметки.
— Побрякушки? — В его голосе скользнула сталь. — У тебя плохой вкус, Соболева.
— Уже нет. Теперь я снова Анна Громова. И я хочу знать имя.
Он взял стакан, сделал глоток. Я смотрела на его горло — как движется кадык, как играет тень на коже. Чёрт. Даже в ярости я замечала такие вещи. И ненавидела себя за это.
— А если не скажу?
— Тогда я найду другой способ.
Он поставил стакан. Провёл пальцами по губам — там осталась капля виски, и он слизнул её. Медленно. Словно знал, что я смотрю.
— Ты смелая. Или глупая. Ещё не решил.
— Я архитектор. Я строю здания, которые держат удары. Не надо проверять меня на прочность.
Он подался вперёд.
Стало трудно дышать. Потому что теперь я видела его лицо целиком — жёсткие скулы, лёгкая щетина, шрам над левой бровью. И запах. Дорогой табак. Кожа. Мужской запах, от которого у меня внутри всё сжималось в тугой узел.
— Кирилл Соболев, — сказал он тихо, — пришёл ко мне и выбрал серьги. Сказал, что это подарок «для особенной». Я предложил упаковку. Он отказался. Забрал в простом бархатном мешочке. Оплатил картой.
Каждое слово — как нож. Особенная. Его «особенная».
— Имя.
— Я не спрашивал.
— Врёшь.
— Зачем мне врать незнакомой женщине?
— Потому что ты — мудак. Как и все вы.
Он не обиделся. Улыбнулся. Впервые — настоящей улыбкой, без игры, без маски. И это было страшнее, чем если бы он ударил. Потому что в его улыбке плескалась тьма. Такая же глубокая, как у меня внутри.
— Садись, Анна. — Он кивнул на стул. — Ты уже села. Давай выпьем. Расскажешь, как ты поняла про измену. А я, может быть, вспомню детали.
— Я не буду с тобой пить.
— Уже пьёшь. — Он подозвал официанта. — Два виски. Неразбавленный.
Я должна была встать и уйти. У меня есть дочь. Адвокат. Жизнь, которую нужно собирать заново. Но его глаза держали крепче наручников.
— Твоя бывшая подружка, — спросила я, — она тоже получила от тебя побрякушки?
Он посмотрел на свои руки. Длинные пальцы. Сильные. Такие могут ласкать или душить. Грань тонкая.
— У меня нет бывших. Есть те, кого я вычеркнул.
— И много таких?
— Достаточно.
Мы смотрели друг на друга как два снайпера. Каждый ждал, когда другой моргнёт.
— Ты знаешь, кто она, — повторила я.
Он промолчал.
— Скажи мне. Пожалуйста.
Последнее слово прозвучало как пощёчина — сама себе. Я не должна просить. Я должна требовать. Но сил уже не было.
Ветров откинулся на спинку стула. Расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке. Теперь я видела ключицы, ямочку между ними, и то, как бьётся жилка на шее. Ровно. Спокойно. Этот мужчина никогда не теряет контроль.
— Я не скажу тебе имя, Анна.
— Тогда зачем я здесь?
— Чтобы понять кое-что. — Он переплёл пальцы, положил на стол. — Иногда предательство мужа — не самая большая проблема в жизни. Иногда самая большая проблема — это встреча с тем, кто покажет тебе, что такое настоящая измена.
Я замерла.
— И кто же это?
Он наклонился. Так близко, что я видела каждую ресницу — густые, тёмные, нечеловечески красивые.
— Я.
Тишина взорвалась в ушах.
Музыка стихла. Люди исчезли. Весь бар превратился в точку, в которой были только мы и электричество между нами — дикое, опасное, запретное.
Я не отвела взгляд.
— Ты самоуверенный.
— Ты напуганная.
— Нет.
— Врёшь.
Мы улыбнулись одновременно. Как враги, которые понимают друг друга лучше, чем друзья.
— Ладно, Александр. — Я взяла свой стакан. Виски обжёг горло. — Давай сыграем. Ты скажешь мне имя любовницы. А я покажу тебе, что бывает, когда играешь с архитектором.
— И что же бывает?
— Здание рушится на голову.
Его глаза вспыхнули.
Так начинаются катастрофы. Не с фейерверков. С тихого «здравствуй» в баре, где два человека смотрят друг на друга и знают: это убьёт нас обоих.
Я ещё не знала, что через неделю окажусь на его территории. В его доме. В его постели.
И что слово «измена» обретёт новый вкус.
Горький. Пряный. Незабываемый.
Глава 3. Территория зверя
Он не позвонил на следующий день.