Лена сказала: «Забудь. Это его игра. Ты ведёшься».
Я ответила: «Я не ведусь. Мне просто нужно имя».
Врала себе так же умело, как Кирилл врал мне.
Четвёртый день — сообщение в мессенджере. Номер не сохранён, но я узнала. Без подписи. Одно предложение:
«Приезжай завтра в восемь. Скину адрес. Обсудим твой вопрос».
Обсудим твой вопрос. Как будто речь о дизайн-проекте, а не о моём разбитом браке.
Я не спала всю ночь. Ворочалась на узком диване съёмной двушки, смотрела, как луна ползёт по потолку, и думала о нём. О пальцах, обвивающих стакан. О голосе — низком, с хрипотцой, которая обещала либо боль, либо нечто, что болью не назовёшь, но и лекарством — тоже.
Лиза проснулась в три с криком. Мне показалось, что кто-то ломится в дверь.
— Мама, мамочка, я боюсь.
— Тсс, зайка. Здесь никого нет. — Я прижала её к груди, гладила по спутанным волосам, чувствовала, как быстро бьётся её сердце. — Это просто сон. Я рядом.
— Папа приснился. Он уходил и не обернулся.
У меня остановилось дыхание.
— Папа любит тебя. Он просто... растерялся.
Очередная ложь. Но для четырёх лет — спасительная.
Я укачала дочь, уложила обратно в кроватку, а сама села на кухне, обхватив колени. Часы показывали 3:42. До встречи с Ветровым — шестнадцать часов восемнадцать минут.
Я не должна ехать. Я должна быть умной. Должна вести себя как женщина, у которой есть дочь и адвокат, а не как подросток, впервые увидевшая опасность.
Но сила, с которой меня тянуло к нему, была сильнее разума.
В двадцать минут восьмого я стояла перед зеркалом в прихожей. Джинсы, белая рубашка, минимум косметики — только тушь и прозрачный блеск для губ. Волосы распущены — до пояса, светлые, с природными пепельными прядями.
— Ты похожа на девочку на собеседовании, — сказала я своему отражению.
Отражение промолчало. Зато взгляд был такой: «Ты знаешь, что это не собеседование».
Адрес — элитный ЖК в центре, в двух шагах от Патриарших. Дом из чёрного стекла и бетона, без вывесок, с консьержем в униформе, похожей на военную. Меня пропустили по списку — даже имя не спросили, только кивнули.
Лифт на последний этаж. Двери открылись, и я шагнула в квартиру, залитую сумерками.
Панорамные окна от пола до потолка, вид на город — тысячи огней, мерцающих как россыпь осколков. Мебель минималистичная: чёрная кожа, серый бетон, акценты из меди. Холодно. Дорого. Пусто.
— Ты не вовремя, — голос из темноты.
Я обернулась. Ветров стоял у окна, держа телефон у уха. Заканчивал разговор.
— Нет, я сказал — без вариантов. Переделаете проект к пятнице или ищите другого инвестора.
Он сбросил вызов и посмотрел на меня. Без улыбки. С той же холодной оценкой, что и в баре. Но теперь я видела больше — усталость в складках у рта, пятно от кофе на белой футболке, лёгкую небритость, которая делала его похожим на пирата.
— Ты рано.
— Ты сказал к восьми. Сейчас без десяти.
— Я сказал приезжай. Не значит, что я готов.
— Тогда зачем звал?
Он прошёл мимо меня, в сторону кухни — открытой, блестящей стерильностью. От него пахло табаком, мятой и чем-то ещё — лесом после дождя. Я не пошла за ним. Осталась стоять в гостиной как вкопанная.
— Будешь? — Он поднял бутылку красного.
— Не откажусь.
Он налил два бокала, один протянул мне. Наши пальцы не коснулись — остановились в полуметре. Но мне показалось, что между ними пролетела искра. Синяя. Обжигающая.
— Ты так и будешь стоять столбом? — спросил он.
— А ты так и будешь избегать моего вопроса?
Вздохнул. Сел в кресло — чёрное, угловатое, трон для короля без королевства. Я села напротив, на диван, спиной к окну. Так хуже — он видел всё моё лицо, а я его — только вполоборота из-за света.
— Я подумал, — начал он медленно, — что, может, не стоит тебе знать имя.
— Это не тебе решать.
— Это моё имя — «Александрит». Если вылезет скандал, мне не нужна плохая репутация.
— Ах вот оно что. — Я рассмеялась — сухо, без веселья. — Ты боишься за бизнес. А я, значит, могу гнить в неведении.
— Ты не гниёшь. Ты строишь карьеру, растишь дочь. Тебе не нужно ворошить дерьмо.
— Откуда ты знаешь про дочь?
Пауза. Он отпил вино, поставил бокал на столик. Медленно, подчёркнуто медленно, провёл пальцем по ободку — круговое движение, от которого мой пульс подскочил до ста ударов.
— Кирилл говорил. Когда выбирал серьги, трепался о семье. О том, какая у него «замечательная жена и чудесная дочка». — Голос Ветрова сочился иронией. — Замечательным жёнам обычно не дарят александриты на стороне.
— Заткнись.
— Больно?
— Словно тебя трахают ножом в живот.
Он наклонился вперёд, локти на колени. Теперь наши лица разделял метр. Я видела тени под его глазами, почти фиолетовые. И бешенство, которое он пытался запереть где-то глубоко внутри.
— Послушай, Анна. Я много раз был на твоём месте. В смысле — свидетелем чужих драм. Приходят жёны, любовницы, матери, сёстры. Просят назвать имя, показать чек, дать записи с камер. И каждый раз это кончается одинаково. Кто-то плачет. Кто-то бьёт посуду. Кто-то идёт и убивает соперницу. А я потом отвечай.
— Я никого не убью.
— Пока не знаешь, кто она.
— Поэтому и хочу узнать.
Он долго смотрел на меня. Так долго, что я успела изучить каждую морщинку у его глаз, каждый миллиметр шрама над бровью. Вблизи он был ещё опаснее. И ещё красивее — неправильной, пугающей красотой, как античная статуя, найденная на месте побоища.
— У тебя есть партнёр? — спросил он вдруг.
— Что?
— Партнёр. Мужчина. Любовник. Кто-то, кто согревает постель, пока бывший муж тратит деньги на левых баб.
— Это не твоё дело.
— Становится моим. Потому что если я скажу тебе имя, ты можешь наломать дров. А мне потом расхлёбывать.
— Я не идиотка.
— Ты — женщина, которую предали. Идиотками становятся именно такие.
Он встал, прошёлся по комнате. Белая футболка обтягивала спину — широкая, мускулистая, с впадиной вдоль позвоночника. Я не должна замечать такие детали. Но они въедались в сетчатку.
— Так что ты предлагаешь? — спросила я в спину. — Молчать и жить дальше, как будто ничего не случилось?
— Я предлагаю торг.
— С тобой?
— Со мной.
Он развернулся. Скрестил руки на груди. В этот момент в нём было что-то от надзирателя — того, кто знает все твои слабости и ждёт, когда ты