— Ты проведёшь со мной одну ночь. Добровольно. По-честному. Без дураков. И наутро я скажу тебе имя. Всё, что знаю: как зовут, когда приходила, что выбирала. Даже видео с камер, если захочешь.
Воздух в комнате стал вязким.
Я слышала, как в ушах пульсирует кровь. Как шумят трубы в стенах. Как где-то далеко — возможно, сверху или снизу — женщина смеётся над чьей-то шуткой.
— Ты серьёзно?
— У меня нет привычки шутить такими вещами.
— Ты предлагаешь мне переспать с тобой в обмен на информацию о любовнице мужа? — Я чеканила слова, чтобы не выдать дрожь. — Ты больной, Ветров.
— Возможно.
— Это шантаж.
— Это честная сделка. — Он сделал шаг вперёд. — Ты даёшь мне тело. Я даю тебе правду. Никто не заставляет. Никто не угрожает. Просто бизнес.
Бизнес. Он назвал это бизнесом.
Меня замутило. От себя. От него. От того, что внизу живота уже пульсировало — тупо, настойчиво, как второй пульс, о существовании которого я забыла после рождения Лизы.
— А если я скажу нет?
— Ты не скажешь.
— Почему ты так уверен?
Он подошёл. Теперь между нами не было метра. Только запах, только напряжение, только воздух, который можно было резать ножом.
— Потому что я вижу, как ты дышишь. — Он опустил взгляд на мою грудь — рубашка натянулась от частых вздохов. — Вижу, что зрачки расширились. Вижу, как твои пальцы сжимают бокал. Ты борешься с собой, Анна. Но ты уже проиграла.
— Не читай меня.
— Не надо читать. Ты открытая книга. С самой грязной главой.
Его рука коснулась моего запястья.
Миллион мурашек. Я ненавижу это слово. Скажу иначе: кожа стала чужой, покрылась невидимыми иглами, каждая из которых горела. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне — там, где вена бьётся чаще всего.
— Отпусти.
— Не хочешь — уйди. Дверь открыта.
Но я не уходила.
Потому что он был прав. Я уже проиграла. В тот момент, когда увидела его в баре. В тот момент, когда пошла на этот адрес. В тот момент, когда надела белые кружевные трусы — неудобные, красивые, купленные год назад для медового месяца, который так и не случился.
— У тебя есть дочь, — сказал он тихо. — Ты должна быть дома. Но ты здесь. Задай себе вопрос: почему?
— Потому что ты — ублюдок, который манипулирует женщинами.
— Я — мужчина, который никогда не врёт. В отличие от твоего мужа.
Его пальцы сжались — крепче, почти до боли. У меня перехватило дыхание.
— Я подумаю, — выдохнула я.
— Нет. Думать не надо. Надо либо соглашаться, либо уходить.
— Ты не оставляешь выбора.
— Выбор — это иллюзия. — Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. — Ты уже выбрала, как только переступила порог.
Я закрыла глаза.
В темноте под веками плыли красные круги. Перед глазами — Лиза, её улыбка, её доверие. Кирилл в день свадьбы. Я в белом платье, он в смокинге, оба пьяные от счастья.
И то, как оно разбилось.
— Одна ночь, — сказала я, не открывая глаз. — И утром ты говоришь всё.
— Всё.
— Если соврёшь, я тебя убью.
— Договорились.
Он отстранился. Я открыла глаза.
Ветров смотрел на меня как хищник, который наконец загнал добычу в угол. Ни торжества. Ни жестокости. Только что-то дикое, первобытное, затянутое плёнкой его обычной холодности.
— У тебя есть правила? — спросил он.
— Не делать больно.
— А если больно — это часть игры?
— Тогда предупреждать.
— Хорошо. Ещё?
— Не оставлять следов на видных местах. У меня дочь.
Он кивнул. Что-то дрогнуло в его лице — тень понимания. Или презрения. Я не смогла прочитать.
— Раздевайся.
— Здесь?
— Ты хотела правду. За неё нужно платить.
Я расстегнула первую пуговицу рубашки. Пальцы дрожали так сильно, что я едва справлялась.
— Не торопись. — Он сел обратно в кресло, взял бокал. — Я никуда не спешу.
Вторая пуговица. Третья. Он пил вино и смотрел — без стеснения, без фальшивой галантности. Просто оценивал. Как произведение искусства, которое готов купить, но не уверен, стоит ли.
Четвёртая. Рубашка распахнулась, обнажая кружевной лифчик. Чёрный, потому что белый казался мне слишком невинным для этой ночи.
Он не прокомментировал. И это было хуже любых слов.
— Продолжай.
Я скинула рубашку на пол. Замёрзла — или от кондиционера, или от его взгляда. Руки опустились к поясу джинсов.
— Ты боишься, — сказал он.
— Нет.
— Врёшь. У тебя трясутся пальцы.
— От холода.
Он поставил бокал. Подошёл. Встал за моей спиной — так, что я чувствовала жар его тела, но не касалась.
— Если не хочешь — уходи. Я не держу.
— Я остаюсь.
— Тогда дыши.
Его руки легли на мои плечи. Через лямки бюстгальтера я чувствовала тепло его ладоней — широких, с длинными пальцами. Он начал массировать — медленно, сильно, вминаясь в мышцы, разбивая узлы напряжения, которые копились годами.
У меня подогнулись колени.
— Что ты делаешь?
— Помогаю тебе расслабиться. Ты слишком жёсткая.
— Я архитектор.
— Я заметил. Ладно, поворачивайся.
Я повернулась. Мы стояли лицом к лицу — я полуголая в трусах и лифчике, он полностью одетый, но с расстёгнутыми пуговицами на футболке, открывающими ключицы и начало грудных мышц.
— Зачем тебе это? — спросила я. — Ты мог бы получить любую женщину. Зачем играть в эти игры со мной?
Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Потому что ты — не любая. Ты та, кто не сломалась, когда её предали. Ты пришла сюда с требованием, а не с мольбой. И ты дрожишь не от страха. — Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. — От желания. Которого ты себя лишала годами.
Я не сдержала стон. Тихо, сквозь зубы — но он услышал.
— Вот так, — сказал он. — Не борись с собой. Просто будь.
Его рот накрыл мой.
Поцелуй не был нежным. В нём не было карамели и «люблю». Он был как первый глоток воды после долгой жажды — жадный, неумелый, в котором смешались голод и облегчение. Он пах виски и чем-то своим, непередаваемым. Его язык скользнул внутрь, и я ответила — так, как не отвечала мужу последние два года, когда секс превратился в рутину «давай быстрее, Лиза проснётся».
Ветров целовал и одновременно расстёгивал лифчик — одной рукой, ловко, будто делал это тысячу раз. Тысячу — наверное, так и было.
Ткань упала. Я осталась в одних трусах, и его взгляд скользнул вниз, на мою грудь. Небольшую, но чувствительную, с сосками, которые уже затвердели от воздуха и его близости.
— Красиво, — сказал он без комплимента. Просто констатировал факт. — Не трогала себя