— Не твоё дело.
— Моё. Сегодня каждое твоё "не твоё дело" — это моё. Потому что ты отдала мне ночь. Полностью.
Он подхватил меня на руки. Я вскрикнула — не от страха, от неожиданности. Он нёс меня в спальню, и я видела его профиль — жёсткий, сосредоточенный, с хищным блеском в глазах.
Спальня оказалась такой же минималистичной: огромная кровать с чёрным постельным, никаких лишних вещей, только лампа на прикроватной тумбе и часы с секундной стрелкой — она щёлкала громко, отсчитывая время до того, как я перестану быть Анной Громовой, архитектором и матерью, и превращусь в нечто, чему нет названия.
Он опустил меня на кровать, на самую середину. Чёрные простыни холодили спину.
— Лежи.
— Что ты собираешься делать?
— Всё, что захочу.
Он стянул футболку через голову.
Моё дыхание остановилось.
Потому что его тело — это не киношный рельеф. Это карта боли. Шрамы. На рёбрах — длинные, как после ножа. На животе — пунктир заживших ран. И татуировка — не как у Кирилла, пафосная с датой. А целая история, выгравированная на коже: череп, перевитый розами, и под ним латынь: "Memento mori".
Помни о смерти.
— Кто ты, Ветров?
— Тот, кто сегодня сделает тебе больно и хорошо. — Он навис надо мной, опираясь на руки. — А завтра ты возненавидишь себя за то, что тебе понравилось.
— Ты слишком самоуверен.
— Ты слишком много говоришь.
Он поцеловал меня в шею. Не там, где целуют любовники. Там, где бьётся сонная артерия — в точке, от которой всё тело становится одним нервом.
Я выгнулась дугой.
Пальцы запутались в его волосах — жёстких, тёмных, с проседью у висков. Он пах потом, табаком, опасностью. Я вдыхала этот запах, как кислород.
Его губы спустились ниже. Ключицы. Ямочка между ними. Грудь. Он взял сосок в рот — не сразу, сначала обвёл языком, подразнил дыханием, а потом втянул резко, почти больно.
— Ах... — Я закусила губу, чтобы не закричать.
— Не сдерживайся. Здесь никто не услышит.
— Я не... ох... не привыкла.
— Привыкнешь.
Он ласкал грудь, одновременно спуская руку вниз, к резинке трусов. Пальцы скользнули под ткань — и я умерла. Потому что он нашёл клитор сразу — без разведки, без "тебе здесь нравится?".
Просто нашёл. И надавил.
Моё тело выгнулось как тетива. Из горла вырвалось что-то среднее между стоном и ругательством.
— Чувствительная, — констатировал он. — Хорошо.
— Ты... ты слишком быстро...
— Это только начало.
Он стянул трусы, резко, в одно движение оставив меня полностью обнажённой. Я лежала под ним, беззащитная, открытая для его глаз, его рук, его желания. И ненавидела себя за возбуждение, которое уже пропитало простыни.
— Посмотри на меня, — приказал он.
Я подняла взгляд. В его гладах плескалась тьма.
— Ты хочешь этого?
— Да. — Слово вырвалось само, без разрешения моего разума.
— Скажи чётко.
— Хочу.
— Чего?
— Тебя. Внутри.
Он усмехнулся. Достал из тумбочки презерватив, зубами разорвал упаковку. Стянул брюки и бельё — я не успела даже рассмотреть, но почувствовала тяжесть, когда он лёг сверху, раздвинул мои бёдра коленом, вошёл.
Не поцелуем. Не прелюдией. Сразу — резко, глубоко, до предела.
Я закричала.
Не от боли — от полноты. От того, что внутри оказалось пусто два года, а теперь туда ворвался ураган.
Он замер.
— Нормально?
— Не останавливайся.
— Я и не собирался.
Начал двигаться. Медленно сначала. Каждый толчок — как вопрос, на который я отвечала стоном. Потом быстрее. Жёстче. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя синяки — я знала, что они будут, и почему-то хотела их. Как метки. Как доказательство этой ночи.
— Громче, — рыкнул он.
— Ветров...
— Саша. Называй меня Саша.
— Саша... пожалуйста...
— Чего?
— Сильнее.
Он вбивался в меня, и мир сузился до границ этой постели. Я слышала только наши дыхания, шлепки тел, его редкие, хриплые «да». Боль смешалась с наслаждением так плотно, что я перестала их различать.
Он перевернул меня на живот, задрал бёдра, вошёл сзади. Ещё глубже. Ещё запретнее.
— Твоё тело... — прошептал он, наклоняясь к уху. — Оно создано для этого. Жаль, муж не умел им пользоваться.
Не надо было напоминать про мужа. Но в этой позе, в этом положении — лёжа лицом в простыни, с мужчиной, который берёт меня как вещь — я почувствовала прилив дикого, животного возбуждения.
— Саша...
— Терпи.
Удар. Ещё. Ещё.
Оргазм накрыл меня как цунами — без предупреждения, без намёка. Я кончила с криком, выгибаясь, вцепившись ногтями в простыни, чувствуя, как пульсирует внутри, как он продолжает двигаться, не давая опомниться.
Через минуту — второй. Третий, когда он перевернул меня на спину и вошёл снова, глядя в глаза.
Он не кончил. Или кончил потом, когда я уже потеряла счёт времени и ударов сердца.
Мы лежали в темноте. Я чувствовала его дыхание на своей шее, тяжесть его тела на себе. И странную, неправильную нежность.
— Завтра, — сказал он тихо, — я скажу имя.
— А если я передумаю? Если сейчас встану и уйду?
— Не передумаешь.
— Почему?
— Потому что ты, Анна Громова, никогда не отступаешь. И потому что ты уже поняла: мой торг не про имя. Он про то, чтобы ты вернулась.
Я закрыла глаза.
Стрелка на часах щёлкнула — 3:00 ночи. Где-то спала Лиза. Где-то, возможно, плакал Кирилл. А здесь, в этой чёрной постели, начиналась история, у которой не было названия.
Только чувство: я только что переспала с дьяволом. И хочу повторения.
Глава 4. Утро, которое пахло горечью
Я проснулась от того, что в комнате было слишком светло.
Стеклянные стены не врали — солнце врывалось без спроса, заливало спальню белым, безжалостным светом, в котором не было места тайнам. Вчерашняя ночь при свете дня выглядела иначе. Не как запретный плод. Как грязный поступок.
Я лежала на животе, щекой уткнувшись в подушку, которая хранила запах Ветрова — терпкий, мужской, с нотками табака и чего-то древесного. Простыни сбились в комок, мои волосы рассыпались по подушке мокрыми от пота прядями. Тело болело. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о том, как он брал меня. О жёстких толчках, о пальцах, оставляющих следы, о поцелуях, которые стирали границы между болью и удовольствием.
Я села.
Одеяло сползло, открывая грудь — на коже остались красные пятна от его губ, у основания шеи — тёмный след, который нельзя будет скрыть даже водолазкой. Я провела пальцами по этому следу и вздрогнула. Не от отвращения. От того, что внутри отозвалось глухим, болезненным удовольствием.
— Ты спишь?
Голос с правой стороны. Я дёрнулась,