— Знаешь, о чём я мечтаю? — спросил он.
— О чём?
— Чтобы через год мы стояли здесь же, но уже не одни. Чтобы Лиза бегала по комнатам, пахло ёлкой, а на плите стоял горячий ужин.
— Это называется "семья".
— Я знаю, как это называется. Я просто боюсь этого слова.
— Почему?
— Потому что у меня никогда не было семьи. Я не знаю, как это — быть частью чего-то, что больше тебя.
— Научаешься. Я научу.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах — слёзы. Не те, что от боли, а те, что от счастья. Я видела такие впервые.
— Я люблю тебя, Анна.
— Я знаю. — Я встала на цыпочки, поцеловала его. — Я тоже тебя люблю.
Впервые я сказала это без страха. Просто — констатация факта. Как "небо голубое" или "снег белый".
Он обнял так крепко, что хрустнули рёбра.
— Никогда не отпущу.
— И не надо.
Снег падал за окном. Мы стояли в доме, который построили вместе — не только из бетона и стекла, но из обид, прощений, надежд.
Это была не сказка со счастливым концом. Это была жизнь. Сложная, страшная, прекрасная.
И я, кажется, начинала её понимать.
Глава 16. Дом, где пахнет счастьем
Декабрь ударил морозами так, что лес застыл в хрустальной тишине.
Мы въехали в мой дом за три дня до Нового года. Не всё было готово — где-то не хватало плинтусов, в спальне висела временная лампа без абажура, на кухне не работала посудомойка. Но было тепло. Было светло. И пахло елкой — настоящей, которую Ветров привёз из питомника, с корнями, чтобы после праздников посадить перед домом.
— Здесь пахнет счастьем, — сказала Лиза, вбегая в гостиную.
Я посмотрела на дочь — румяные щёки, горящие глаза, в руках — плюшевый жираф, подаренный Сашей полгода назад. Она кружилась по пустой комнате, и её смех отражался от голых стен, делая их почти живыми.
— Что будем делать завтра? — спросила я.
— Встречать Новый год! С ёлкой, мандаринами и салютом!
— А подарки?
— Подарки утром. Дед Мороз приносит, пока мы спим.
— А Дед Мороз существует?
Лиза посмотрела на меня как на сумасшедшую.
— Конечно, мама. Он же принёс мне жирафа.
Я улыбнулась. Пусть. Пусть верит. В моём детстве вера в чудеса была единственным, что спасало от холода съёмных квартир и папиного пьяного храпа. Лизе не нужно спасаться. У неё есть дом. И люди, которые любят.
Ветров приехал под вечер — с шампанским, мандаринами и огромным пакетом, из которого торчали свёртки.
— Ты что, весь магазин скупил?
— Почти. — Он поставил пакет на пол, поцеловал меня в щеку. — Сочельник же.
— Сочельник завтра.
— Я люблю отмечать заранее. Чтобы не торопиться.
Лиза подбежала к нему, повисла на шее.
— Саша, ты с нами встречаешь Новый год?
— Если мама разрешит.
— Мама разрешает.
— Мама ничего не разрешала, — сказала я, но голос предательски дрогнул.
— Мама, ну пожалуйста!
Я сдалась. Как всегда, когда они были вдвоём. Их тандем против меня работал безотказно.
Вечером мы наряжали ёлку. Ветров доставал игрушки, я развешивала, Лиза командовала («красный шар выше, золотой — сюда, звезду на макушку, нет, не так, Саша, ты всё перепутал!»).
В гостиной было тесно от картонных коробок, строительного мусора и счастья. Я смотрела на них — на мужчину, который полгода назад был для меня чужим, и на дочь, которая приняла его безоговорочно, — и не могла поверить, что это моя жизнь.
После того как Лиза уснула, мы сидели на кухне. Пили глинтвейн, смотрели на снег за окном. Он падал крупными хлопьями, укутывая лес в белую тишину.
— Ты счастлива? — спросил он.
— Почти.
— Чего не хватает?
— Чтобы всё это не кончилось.
Он взял мою руку.
— Ничего не кончается. Просто переходит в другую форму.
— Ты сейчас сказал что-то умное?
— Я сказал правду. — Он поцеловал мои пальцы. — Завтра наступит новый год. Послезавтра — новый день. Через год — новый этап. Жизнь — это не финиш. Это стройка, которая никогда не заканчивается.
— Ты сравниваешь наши отношения со стройкой?
— А разве нет? Мы заложили фундамент. Возвели стены. Сделали крышу. Теперь будем заниматься отделкой, интерьером, мелкими деталями. Иногда будем спорить. Иногда — переделывать. Но главное — мы не бросим.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Я надеюсь.
Мы замолчали. Глинтвейн остывал. За окном кружился снег.
— Саша.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не испугался меня. Не испугался Лизы. Не испугался прошлого, которое я тащила за собой.
Он усмехнулся.
— Я всего боюсь. Просто я боюсь не так сильно, как хочу быть с тобой.
Я пересела к нему на колени, обхватила лицо руками, посмотрела в глаза — серые, с белыми вкраплениями, цвета ноябрьского неба.
— Ты — лучшее, что случилось со мной после развода.
— После развода? А до?
— До был он. Не хочу вспоминать.
— Тогда не будем.
Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, с тем вкусом глинтвейна и декабря, который я запомню навсегда.
— Пойдём в спальню, — прошептала я.
— А ёлка?
— Ёлка подождёт.
Мы ушли в спальню, где пахло деревом и монтажной пеной, где на столе лежали мои чертежи, а на полу — его ботинки. Раздевали друг друга в темноте, не зажигая света. Я чувствовала его руками — шрамы, мышцы, горячую кожу. Целовала татуировку «Memento mori» на рёбрах — помни о смерти. Но сейчас хотелось помнить о жизни.
Он вошёл в меня медленно, почти невесомо. Без надрыва, без спешки. Просто — соединился со мной, как две линии на чертеже, которые наконец встретились.
— Я люблю тебя, — выдохнула я в его губы.
— Я тоже. — Его голос дрожал. — Сильнее, чем могу сказать.
Мы двигались в такт снегу, который падал за окном. В такт нашим сердцам, которые бились слишком громко для этой тихой ночи.
Оргазм пришёл волной — тёплой, долгой, как летний дождь. Он кончил следом, сдавленным стоном, и мы замерли, сжимая друг друга.
— Ты моя, — прошептал он.
— Твоя. — Я поцеловала его в плечо. — А ты — мой.
— Всегда.
Мы лежали в темноте, слушая, как за стенкой тикает время. Новый год приближался. Не календарный — наш. Внутренний. Тот, который начинается, когда ты перестаёшь бояться и начинаешь жить.
Утром тридцать первого декабря Лиза разбудила нас в шесть утра.
— Дед Мороз пришёл! — закричала она, прыгая на кровати. — Смотрите, под ёлкой подарки!
Мы накинули халаты, пошли в гостиную. Под ёлкой действительно лежали