— Описание на любителя.
— Ты хочешь имя или портрет?
— И то, и другое.
Он подозвал официанта, сделал заказ — не глядя в меню, видимо, бывал здесь часто. Я повторила его выбор — стейк с кровью, овощи гриль, ещё вина. Мне было всё равно, что есть. Главное — занять рот, чтобы не задавать вопросы, на которые я не готова слышать ответы.
— Как прошёл день? — спросил он, когда мы остались одни.
— Прости?
— Простой вопрос. Как день? Что делала?
Я засмеялась — нервно, на грани истерики.
— Ты спрашиваешь о погоде? Серьёзно? Мы собирались обсудить имя женщины, которая разрушила мою семью, а ты интересуешься моими делами?
— Твоя семья уже разрушена. До того, как я назову имя. И я хочу знать, что у тебя внутри сейчас. Не через час. Сейчас.
— У меня внутри — ад.
— Конкретнее.
— Злость. На него. На тебя. На себя. Отвращение — потому что я всё ещё хочу тебя, даже зная, что ты держишь правду за пазухой как козырь. — Я выпалила это и замерла, испуганная собственной честностью.
Ветров не улыбнулся. Не сделал победоносное лицо. Только посмотрел с какой-то новой, незнакомой эмоцией.
— Я тоже тебя хочу, — сказал он ровно. — Но сегодня не буду трогать.
— Почему?
— Потому что если я прикоснусь к тебе сейчас, ты перестанешь меня слышать. А мне важно, чтобы ты услышала каждое слово.
Официант принёс закуски. Мы ели в тишине. Я ковыряла тартар из говядины, чувствуя вкус только соли и ещё чего-то горького — может быть, страха. Ветров жевал размеренно, как человек, который привык наслаждаться едой, даже когда внутри землетрясение.
— Расскажи о себе, — попросил он вдруг.
— Я не на свидании.
— А на чём?
— На допросе.
— Тогда сменим роли. Ты допрашиваешь меня. Я отвечаю.
— Зачем?
— Чтобы ты поняла: я не враг. Я просто... проводник.
— Проводник в ад?
— В правду. А она, как известно, больнее ада.
Я отодвинула тарелку.
— Хорошо. Кто ты, Ветров? Не владелец ювелирки. Настоящий.
Он отпил вино, поставил бокал, обвёл пальцем край.
— Сирота. Рос в детских домах с пяти лет. Мать умерла от передоза, отца не знаю. В шестнадцать сбежал, работал грузчиком, охранником, потом попал в ювелирку — убирал мастерскую. Хозяин научил разбираться в камнях. В двадцать пять открыл свой магазин. В тридцать — сеть. — Он говорил сухо, без жалости к себе. — Вот я. Без рода, без племени, но с деньгами, которые пахнут чужими слёзами.
— Ты издеваешься?
— Нет. Ты спросила — я ответил.
— Почему ты не женат?
Секундная пауза. Пульс на его шее забился быстрее.
— Потому что я не умею любить. Я умею трахать, умею дарить подарки, умею слушать и создавать иллюзию, что ты — центр моей вселенной. Но через три месяца мне становится скучно. Женщины это чувствуют.
— Лена сказала, вы встречались.
Его глаза сузились.
— Лена — твоя сестра.
— Да.
— И она рассказала?
— Что ты вычеркнул её.
— Я вычёркиваю всех, Анна. Это не личное. — Он наклонился вперёд, и свет свечи упал на его лицо, высветив жестокие морщины у рта. — Кроме тебя. Почему — я не знаю.
— Не надо.
— Что?
— Говорить то, во что я не поверю.
— А ты поверь. Хотя бы на сегодня. Имя я скажу. Но сначала допей вино.
Я допила. Красная жидкость обожгла горло, и во рту остался вкус тёмных ягод — сладких, с кислинкой предательства.
— Я готова.
Ветров молчал минуту. Две. Я слышала, как работает посудомойка на кухне, как где-то за стеной смеются люди, как моё сердце отбивает ритм похоронного марша.
— Её зовут Виктория, — сказал он наконец. — Виктория Кравцова. Тридцать лет. Фитнес-тренер. Блондинка. Твой муж познакомился с ней в спортзале, куда ходил по утрам, пока ты думала, что он на работе.
Виктория.
Три слога, которые горели на языке, как кислота.
— Почему ты не назвал этого утром?
— Потому что утром ты могла бы наделать глупостей. А сейчас — после ужина, вина, разговора — ты сядешь и подумаешь.
— О чём?
— О том, что делать дальше. — Он вытащил из кармана пиджака сложенный лист бумаги и протянул мне. — Адрес. Тренажёрный зал, где они познакомились. И фото. Не делай глупостей, Анна.
Я развернула лист. Женщина на фото улыбалась — белозубо, счастливо, беззаботно. Светлые волосы собраны в хвост, спортивная фигура, накачанные руки. Красивая. Чёрт возьми, очень красивая.
— Она знала, что он женат?
— Знала. Он не скрывал. Носил обручальное кольцо.
— И ей было всё равно?
— Ей было так же всё равно, как и ему.
— Мразь.
— Возможно. — Ветров забрал у меня фото. — Но знаешь, кто главная мразь в этой истории?
— Конечно. Я. Потому что не заметила, не доглядела, не удержала.
— Нет. — Он накрыл мою руку своей. Ладонь была горячей, шершавой. — Главная мразь — это он. Потому что он заставил тебя сомневаться в себе, хотя проблема была в нём.
Я отдёрнула руку.
— Не надо меня жалеть.
— Я не жалею. Я констатирую факт.
В моих лёгких кончился воздух. Я сидела, смотрела на него и чувствовала, как гнев, боль и унижение смешиваются в коктейль, который хочется выплеснуть ему в лицо. Или поцеловать. Или разрыдаться.
— Ты знал, что я приду. Знал, что соглашусь на эту ночь. Знал, что приду в ресторан. — Я заговорила медленно, чеканя каждое слово. — Это была твоя игра с самого начала. Ты не просто продал серёжки. Ты выстроил схему.
— Ошибаешься.
— Докажи.
— Чем?
— Почему ты помогаешь мне? Получаешь что-то?
Он замялся. На секунду его маска уверенности дала трещину, и я увидела то, что он прятал — усталость, одиночество, странное, почти детское желание быть нужным.
— Может быть, я устал от женщин, которые хотят только моих денег. А ты пришла за правдой. — Он усмехнулся. — И готова была отдать за неё себя. Это... ценно.
— Ценно?
— Редко. Очень редко встречаются люди, которые не торгуются. Ты сказала: «одна ночь — и утром имя». И пришла. Не пыталась схитрить, не просила отсрочку. Ты честная, Анна. А в моём мире честность стоит дороже бриллиантов.
Я не знала, что ответить. Поэтому сделала единственное, что пришло в голову — позвала официанта и заказала ещё вина.
Мы проговорили до полуночи. Он рассказывал о ювелирке, о камнях, о том, как отличить настоящий александрит от подделки. Я слушала, кивала, пила. В голове шумело.
— Мне пора, — сказала я, когда часы на стене пробили двенадцать.
— Я провожу.
— Не надо.
— Я настаиваю.
Он помог мне надеть пальто — дорогое, которое Лена