«Готовился когда-то петь в частной опере, но бросил» – опять страсть, недолгая, но, очевидно, сильная. И, как всегда у Чехова, точная связь с реальностью: в Москве в 1885–1904 годах существовала частная русская опера, известная как Мамонтовская опера, где некоторое время пел Ф. Шаляпин…
И еще одна зашифрованная реальность: «…выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником…» В докторском клубе на Б. Дмитровке, 32, где бывал Чехов, вечерами ужинали, играли в карты адвокаты, чиновники, врачи…Дом номер 32 жив и сейчас, на Б. Дмитровке. Вновь погружаемся в текст: «И Анна Сергеевна стала приезжать к нему в Москву…она останавливалась в «Славянском базаре» и тотчас же посылала к Гурову человека в красной шапке. Гуров ходил к ней, и никто в Москве не знал об этом». Рассказ написан в 1898 году, опубликован в 1899-м.
В 1890-е годы «Славянский базар», знаменитая гостиница и ресторан в центре Москвы, на Никольской улице, был очень популярен. Здесь останавливались многие известные люди: В. Стасов, Н. Римский-Корсаков, П. Чайковский, Чехов бывал тут не раз у своего друга Суворина, проходили литературные и музыкальные собрания; в 1897 году в одном из уединенных кабинетов произошла встреча Немировича-Данченко и Станиславского, положившая начало Московскому художественному театру. (Сейчас в здании «славянского базара» работает Камерный музыкальный театр им. Б. Покровского).
Отметим и такую подробность: только в «Славянском базаре» замужние женщины могли пообедать без сопровождения, не нарушая норм этикета.
Может быть, Чехову важно включить героев в собственную реаьную жизнь, укоренить их в московском быту?
Именно в подробностях могут быть спрятаны у Чехова главные смыслы.
Вглядимся в них: «Сидя в павильоне у Верне, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете: за нею бежал белый шпиц. И потом он встречал ее в городском саду и на сквере по нескольку раз в день. Она гуляла одна, всё в том же берете, с белым шпицем; никто не знал, кто она, и называли ее просто так: дама с собачкой».
Возникает две важнейшие детали: берет… маленькая собачка…
«Дама с собачкой», «маленькая собачка», «белый шпиц» появляется несколько раз в первых же абзацах.
«…по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете: за нею бежал белый шпиц».
«Она гуляла одна, всё в том же берете…»
«…дама в берете подходила не спеша, чтобы занять соседний стол».
Три раза «берет»! – очевидно, это очень важная деталь? Почему? Есть еще одна героиня – любимая героиня Пушкина:
Кто там вмалиновом берете
С послом испанским говорит?
Чеховская точность и значимость деталей не пройдет мимо нас…Татьяна… Анна Сергеевна… Берет…
Как невероятно и неожиданно! Может быть, эта далекая связь двух прекрасных женщин дорога Чехову? И нам? Дама с собачкой – тоже любимая героиня?
Этот трижды как будто мимоходом упоминаемый берет важен, он станет общим переживанием и поможет погружению внутрь страницы…
Как важна в этом разговоре и Марина Цветаева: из недр Серебряного века она точно окликает Золотой, где Татьяна Ларина – это «Урок смелости. Урок гордости. Урок верности. Урок судьбы». Может быть, несмотря на разность судьбы и времени, Анна Сергеевна тоже урок смелости? Урок верности?
Но есть и другой взгляд: «…обыкновенное время сплошь засеяно дамами с собачками, и их отличие от Татьяны Лариной и есть отличие Золотого века от всей остальной истории России» (А. Ипполитов «Обыкновенное время»). Но может быть, для А. Чехова важно было именно сходство времен? Сходство в самом важном – в духовной цельности? В стойкости чувств? В нравственной стойкости?
Что еще за тайны скрывают, незаметные на первый взгляд, но повторенные трижды подробности? О чем говорят?
Дама и шпиц, начиная с названия рассказа, неизменно вместе, и это важно для понимания чувств молодой одинокой женщины в чужом городе.
Но подробность острее всего заденет нас в 4‑й главе.
Через полгода, в декабре Гуров приехал в незнакомый город. Зачем? Он и сам не знал хорошо… «отыскал дом» на улице с серым забором…«Лучше всего положиться на случай. И он всё ходил по улице и около забора поджидал этого случая».
Чехов погружает нас в эти странные обстоятельства, мы чувствуем, как идет время, как занятой службой и семьей сорокалетний москвич ждет…
«Парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый белый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут шпица». Здесь, в другом городе, спустя долгие месяцы, Гуров принял сердцем свою новую жизнь. Ялта, берет, белый шпиц…
Подлинные художники, живя в настоящем, знают прошлое и заглядывают в будущее, говорят о вечных ценностях и смыслах сегодняшним, своим языком.
Интерпретация – не просто поиск решения, не только поиск новых или иных «смыслов». Мы ищем у гениев ответа на больные, острые вызовы сегодняшнего дня.
«Горе от ума» Грибоедова заканчивается репликой Фамусова о грозной силе московского общественного мнения. А в середине XX века Товстоногов вымарал эту финальную реплику – «Что будет говорить княгиня Марья Алексевна?» И спектакль заканчивался полным отчаяния и безнадежности монологом Чацкого в исполнении Сергея Юрского.
В 1952 году в МХАТе роль Сатина исполнял известный артист, шестидесятилетний Владимир Ершов, высоченного роста, с красивым басом.
«Человек – это звучит гордо». Он провозглашал, именно провозглашал слова монолога – с той же верой в их справедливость, как и во времена его давно прошедшей молодости, как отголоски знаменитых модных стихов: «Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой». Неслучайно перед самоубийством их произносит в спектакле Актер.
«Человек – это звучит гордо». Слова прекрасные, но для Сатина – Евстигнеева в «Современнике» 1968 года – они значили совсем иное. Сатин в них когда-то верил, но теперь в нем живет горечь, что само новое время – безвременье, «все врут сами себе» и «все продается и покупается».
Ключевой монолог пьесы стал местами даже неразборчивым, как будто стертым, ироничным. Е. Евстигнеев говорил мне, что его «проскок по монологу шел от горечи, что таких верящих людей нет, да и нет им в жизни места». В привычных словах пьесы вдруг воплотилась личная, современная интонация Евстигнеева.
А вот небольшая иллюстрация разного прочтения одного и того же эпизода из далекого прошлого: во времена постановки «Юлия Цезаря» К. Станиславский искал в монологе Брута блеска и выразительности «истинного оратора», В. Немирович же хотел оправдать монолог сосредоточенностью на «мыслях вслух», «паузами без слов» при том, что