Я медленно, чувствуя, как дрожь снова поднимается от кончиков пальцев, опустила телефон на стол. Но не положила трубку. Я сидела и слушала тишину в трубке, смешанную с шумом в собственной голове. Мои мысли кружились теперь с бешеной скоростью, сталкивая противоречия.
«Сложнее, чем кажется». Что это значит? Что может быть сложнее признания в том, что ты неадекватен?
Я снова подняла телефон к уху. Голос сорвался, был тихим и надтреснутым, но в нём пробивалась сталь.
— Почему… почему я вообще должна вас слушать? — спросила я, и на этот раз я не старалась казаться уверенной. Я просто выдавила из себя вопрос, в котором была вся моя растерянность и злость. — Вы уже один раз напугали меня до полусмерти. Вломились в моё пространство, говорили какие-то дикие вещи… С меня, поверьте, более чем достаточно! Так что прощайте. И больше — никогда.
Внутри меня всё тряслось. Буквально. Мелкая, нервная дрожь била по всему телу, как в лихорадке. Высказав это, я ощутила кратковременную вспышку облегчения, как будто сбросила с плеч тяжёлый груз. Но оно длилось лишь мгновение. Потом накатила пустота и осознание, что я, возможно, только что разозлила зверя.
Я не стала ждать ответа. Мой палец дрогнул и нажал красную кнопку. Звонок прервался. Тишина, воцарившаяся после, была ещё громче, чем его голос. Я уставилась на экран, на эту комбинацию цифр, которая теперь казалась клеймом. Потом, действуя на чистом импульсе, я зажала кнопку выключения. Телефон завибрировал в последний раз и погас. Мёртвый, чёрный прямоугольник. Отрезанный канал связи. Символический жест отчаяния.
«Иди он лесом! — яростно подумала я. — Иди со своими загадками, извинениями и горящими глазами куда подальше. Пусть его проблемы остаются его проблемами».
Но тревожное предчувствие, это противное, назойливое жужжание в самой глубине сознания, не умолкло. Оно лишь сменило тональность. Оно стало тише, но настойчивее. А что, если… А что, если он не просто звонит? Что если он уже знает, где я? Что если этот звонок — не попытка связи, а проверка? Контрольный выстрел? Мысль о том, что он мог следить за мной, выследить, как дикий хищтель выслеживает свою жертву по слабому запаху, по оставленным следам, въелась в мозг, как ржавчина.
Эта мысль заставила меня подскочить со стула. Я не могла оставаться здесь. В этой квартире, с выключенным телефоном, я чувствовала себя не в безопасности, а в ловушке. Стекло и бетон стен внезапно показались хрупкими, ненадёжными.
Я действовала быстро, на автомате. Натянула первые попавшиеся джинсы и свитер, даже не глядя, что это за сочетание. Сунула ноги в кроссовки, не завязывая шнурков. Схватила сумочку, проверила ключи. Взгляд скользнул по выключенному телефону на столе. Я оставила его там. Пусть лежит.
Я выскользнула из квартиры, прислушиваясь к каждому звуку в подъезде. Лифт ехал мучительно долго. Я стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на меняющиеся цифры этажей, ожидая, что дверь откроется и на пороге окажется ОН. Но дверь открылась в пустой, прохладный подъезд.
Я выбежала на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, проясняя мысли. Не оглядываясь, я достала из кармана запасной старый телефон (спасибо, Лика, за привычку ничего не выбрасывать), открыла приложение такси. Машина подъехала через три минуты. Для меня это были три вечности.
Я рванула к ней, едва дверь открылась, и плюхнулась на заднее сиденье.
— Поехали, пожалуйста, — выдавила я, назвав адрес Ликиного дома. — Быстрее.
Машина тронулась. Я обернулась и прильнула к стеклу, всматриваясь в контуры своего дома, в окна своей квартиры, в пустую улицу перед подъездом. Ничего подозрительного. Никаких чёрных внедорожников, никаких высоких фигур в тенях. Только обычное утро в спальном районе.
Но расслабляться было рано. Пока мы ехали, я чувствовала, как напряжение не уходит, а лишь меняет форму. Оно превращалось в тяжёлый, неподъёмный камень на душе. Вопросы, на которые не было ответов, и сомнения, от которых не было спасения, ехали со мной в такси, теснясь на заднем сиденье. И самое страшное было то, что где-то там, в другом конце города, человек с хриплым голосом теперь точно знал: я его боюсь. И я убегаю. А для настоящего охотника нет лучшего стимула, чем запах страха и вид убегающей добычи.
Глава 8
Настя
Дверь квартиры Лики была для меня в тот момент не просто деревянным полотном с замком. Это был портал в зону безопасности, крепость, за стенами которой хотя бы ненадолго можно было укрыться от преследующего меня мира. Я постучала не звонком (он казался слишком громким, слишком привлекающим внимание), а костяшками пальцев — тихо, отрывисто, как условный сигнал. Услышав за дверью шаги, я невольно съёжилась, будто ожидая, что откроется не Лика, а он, с той же хищной ухмылкой.
Но дверь открылась, и в проёме возникло знакомое, чуть уставшее, но спокойное лицо подруги. Запах свежесваренного кофе и чего-то сдобного, идущий из глубины квартиры, обволок меня, такой обыденный и успокаивающий после уличного холода и внутренней дрожи.
— Привет, — выдохнула я и, не дожидаясь приглашения, проскользнула внутрь, ловко извиваясь между дверным косяком и Ликой, словно маленькая, загнанная мышка, которую вот-вот накроют лапой. Я тут же прижалась спиной к закрытой двери, как будто баррикадируя вход, и провела по ней ладонью, убеждаясь, что замок щёлкнул. Мои глаза метались по прихожей, выискивая малейшие признаки чего-то необычного, чуждого. Всё было на своих местах: куртка Лики на вешалке, коробка с обувью, зеркало в резной раме. Обычный уютный хаос.
— Привет, — Лика посмотрела на меня с лёгким удивлением, но ничего не спросила. Она уже поворачивалась к кухне, движением человека, чьё утро идёт по привычному, не нарушенному никакими кошмарами сценарию. — Ты завтракать со мной будешь? Я как раз омлет делаю и кофе доливаю. Последние домашние яства перед питерской общепитовской пищей.
Её голос, такой обычный, такой нормальный, прозвучал для меня почти кощунственно. Как можно думать о еде, когда мир перевернулся с ног на голову?
— Да какой завтрак?! — вырвалось у меня, и голос прозвучал выше, резче, чем я хотела. В нём слышался срыв, кромка истерики. Я сделала шаг