Я бросил трубку. Грязный приём. Шантаж. Но я шантажировал не её. Я шантажировал её шефа, чтобы дать ей причину вернуться к поверхности. Чтобы её карьера, её детище, не стало ещё одной жертвой моего проклятия.
Теперь у неё был выбор: позволить Коршунову и его фирме рухнуть из-за неё (а она, с её чувством ответственности, на это не способна) или вернуться. Даже если вернуться будет невыносимо больно.
Я снова выключил телефон и уставился в окно. Теперь у неё был якорь посерьёзнее моего смс. Якорь из долга, гордости и той самой работы, которая была её крепостью.
«Прости, — мысленно сказал я ей. — Но я не могу позволить тебе сломаться. Даже если ты возненавидишь меня за это ещё сильнее.»
Волк внутри затих, удовлетворённый тем, что действие было предпринято. Человек во мне чувствовал лишь горечь. Всё, чего я хотел — чтобы она пришла сама. А вместо этого я снова манипулировал обстоятельствами, толкая её в нужную сторону.
Но иногда, чтобы дать человеку возможность сделать настоящий выбор, нужно сначала вытащить его из пропасти. Даже если для этого придётся запачкать руки.
Теперь — снова ждать. Но на этот раз с крошечной, ядовитой надеждой, что необходимость спасти свою работу заставит её выйти из оцепенения. А там… там, может быть, она найдёт в себе силы взглянуть правде в лицо не как на тюрьму, а как на… что? Я не знал.
Я только знал, что дом будет ждать. И я буду ждать. Сколько потребуется.
Глава 29
Настя
Три дня. Три дня я провела в состоянии полного паралича. Я не выходила из квартиры, не отвечала на звонки, игнорировала яростные сообщения Коршунова, который требовал отчёты, чертежи, хоть какой-то знак жизни. Мир сузился до четырёх стен и оглушительной какофонии в голове, где сталкивались обрывки его слов, вспышки моих воспоминаний и ледяное, всепоглощающее ощущение обмана.
Я пыталась вернуться к обычной жизни. Открыла ноутбук, запустила рабочие файлы. Трёхмерная модель дома уставилась на меня с экрана, молчаливая и прекрасная. Моё творение. Моя ловушка. Я закрыла вкладку. Включила телевизор — благостные лица ведущих говорили о чём-то неважном в мире, где существуют оборотни. Я выключила.
Единственным слабым лучом был голос Лики в трубке, когда я на третий день набрала её номер.
— Насть, ты жива? Я волнуюсь! — её голос был полон тревоги.
— Жива, — хрипло ответила я. — Лик, ты помнишь, я говорила про маньяка?
— Конечно! Что, он опять?!
— Хуже. Он… он не человек.
На той стороне повисла тишина.
— Настя, солнышко, тебе к врачу надо. Это шок, стресс…
— Нет, — перебила я её, и в моём голосе прозвучала та самая ледяная уверенность, которая не оставляла сомнений. — Я видела. Это правда. И он сказал… что я его пара. По инстинкту.
Лика выслушала мой сбивчивый, обрывочный рассказ. Она не перебивала. Когда я закончила, она долго молчала.
— Блядь, — наконец выдохнула она. — Вот это поворот. И что ты будешь делать?
— Не знаю. Бежать? Но он сказал, найдёт. Остаться? Но как жить с этим? Это же… это не про любовь, Лик. Это про химию. Про звериный код.
— А тебя к нему тянет? — спросила она прямо.
Я закрыла глаза. Предательское тепло разлилось по груди при одном воспоминании о его запахе, о его взгляде.
— Неважно. Это не я. Это… программа.
— Программа не плачет по телефону подруге, — мягко сказала Лика. — Программа не строит планы мести и не изводит клиента техзаданиями на пятьдесят страниц. Ты в него вкладывалась, дура. Пусть и со знаком минус. А теперь ищешь оправдание, чтобы не признаться, что вкладывалась по-настоящему.
Я не нашла, что ответить. Она положила трубку, пообещав перезвонить вечером. Но её слова засели в мозгу, как заноза. «Вкладывалась по-настоящему».
И в этот момент, когда я сидела на кухне с остывшей чашкой чая и пыталась разобраться в этом хаосе, в дверь позвонили.
Я вздрогнула. Не он. Он не стал бы звонить. Он бы просто… оказался здесь. С трудом поднявшись, я подошла к глазку.
За дверью стояла она. Марина. В идеальном пальто, с безупречным макияжем и глазами, полными ядовитого торжества. У меня не было сил даже удивиться. Конечно. Кто, как не она, придёт добить?
Я открыла дверь, не спрашивая, зачем. Мы стояли друг напротив друга в тесном пространстве моего скромного коридора. Её парфюм заполнил всё, заглушив даже запах страха, исходящий от меня.
— Какая милая… клетушка, — пренебрежительно огляделась она. — Никита, конечно, ценитель. Запускает в своё логово всяких… голодных сироток.
— Что вам надо? — спросила я ровно, хотя внутри всё оборвалось.
— Поговорить. Женщина к женщине. Точнее, — её губы растянулись в холодной улыбке, — нормальная женщина к той, кто возомнила себя чем-то большим.
Она прошёлась по моей крошечной гостиной, будто осматривая музей убожества.
— Он рассказал тебе свою сказочку, да? Про оборотней, про пару, про судьбу? — Она усмехнулась. — Мило. Романтично. Для дикарки, не знающей правды.
— Какая правда? — моё сердце заколотилось.
— Правда о том, кто они на самом деле. — Марина повернулась ко мне, и в её глазах загорелся азарт охотника, который наконец-то загнал жертву в угол. — Они не благородные звери из книжек. Они — животные. Грязные, жестокие, помешанные на инстинктах и иерархии. Их «стая» — это банда хищников, которая держит в страхе весь городской бомонд. Они решают вопросы когтями и клыками, а не переговорами. Деньги, власть — это лишь ширма. Им нужна сила. Контроль. И самки, которые будут рожать им таких же щенков.
Каждое слово било, как молоток, вбивая гвозди в крышку гроба тех смутных надежд, которые, оказывается, ещё теплились где-то в глубине.
— Никита… — начала я.
— Никита — лучший из них! — почти выкрикнула она, и в её голосе прозвучала болезненная гордость смешанная с ненавистью. — Самый сильный, самый хитрый, самый… первобытный. И он никогда, ты слышишь, НИКОГДА не будет с тобой как с человеком. Для него ты — вещь. Собственность. Знак его статуса — нашёл пару, притащил в логово. А что будет потом? Ты думаешь, романтические ужины и разговоры по душам? — Она фыркнула. — Он будет охранять тебя, как сторожевой пёс охраняет кость. Он будет тебя… использовать, когда инстинкт прикажет. А в остальное время ты будешь сидеть в его золотой клетке, среди его звериной стаи, и наблюдать, как он живёт своей настоящей жизнью — жизнью хищника,