— Марин! — Вика произнесла её имя уже не как просьбу, а как приказ. Тихий, но не допускающий возражений. Она кивнула в сторону двери. Её взгляд говорил: «Не позорь себя и стаю дальше».
Марина замерла. Её челюсти сжались. Она посмотрела на меня — я уже отвернулся, наливая в стакан свежего коньяка, всем видом показывая, что инцидент исчерпан. Потом на Кирилла, который смотрел куда-то в сторону танцпола, демонстративно не вмешиваясь, но его молчание было красноречивее крика. С громким, обиженным прицокиванием языка она резко поднялась, поправила своё обтягивающее платье и, высоко задрав подбородок, пошла за Викой, хлопнув дверью ложи чуть сильнее, чем необходимо.
Тягостная пауза повисла ненадолго. Первым нарушил её Иван. Он откашлялся и нахмурился, глядя на меня не с упрёком, а скорее с лёгким недоумением.
— Не слишком ли грубо, Ник? — спросил он. — Всё-таки девушка… и из стаи. Могла и просто посочувствовать искренне.
Я отпил из стакана, чувствуя, как алкоголь жжёт, но не приносит облегчения.
— Пусть знает своё место, — буркнул я, отмахиваясь. — Сочувствие у неё кончается там, где начинаются её собственные аппетиты. Мне это не нужно.
Иван вздохнул и покачал головой. Он был больше человеком, чем волком в душе, всегда стремился к дипломатии, к сглаживанию углов.
— Если честно, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие, — ты сейчас похож на человека, которого здесь, в этой комнате, вряд ли кто-то по-настоящему поймёт. — Он жестом обвёл нашу компанию: Кирилла, погружённого в свои альфовские думы, Алекса, снова уткнувшегося в телефон, остальных, постепенно возвращающихся к прерванным беседам. — Все тут со своими заботами. Может, тебе и правда стоило поговорить с ней? Нормально, без этих… встрясок.
Я попытался улыбнуться в ответ, но чувствовал, как губы растягиваются в натянутую, безжизненную гримасу. Он был прав, и от этой правоты становилось ещё горче. В голове снова, по накатанной колее, поползли мысли о Завьялове. О дочери. О том, как тонка грань между помощью и манипуляцией, и как я, только что грубо отшивший одну манипуляторшу, сам готов ввязаться в другую, куда более масштабную игру. Почему-то поведение Марины, её наглая, прямая претензия на моё внимание, резко контрастировала с тем, что мне было по-настоящему нужно в этот момент. Мне нужно было не это. Мне нужно было… тишину. Ясность. Или наоборот — полное, всепоглощающее забытье, которое не мог дать ни коньяк, ни этот шумный зал. Я не мог позволить себе отвлекаться на её игры, потому что внутри назревало что-то большее, какое-то глухое, неосознанное беспокойство, которому я ещё не мог дать имени.
— У каждого свои методы, Ванек, — бросил я, и в собственном голосе услышал ту самую неуверенность, которую пытался скрыть. — Кому-то — разговоры. А кому-то нужно сразу обозначить границы.
— Да отстань ты от него со своими разговорами, — неожиданно вступил Кирилл. Он оторвал взгляд от танцпола и усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. Была усталая мудрость и понимание. — Сам видишь — человек на взводе. Марина давно переходит черту. Таких, если мягко не понимают, надо отшивать сразу и жёстко, пока на шею не сели и когти не вцепились. Правильно, Ник.
Он поднялся, разминая плечи. Его движения были плавными, но полными скрытой силы.
— Пойдём, — кивнул он мне. — Пройдёмся. Поговорить надо.
Я посмотрел на него с удивлением. О чём ещё? Дела стаи? Проблемы с границами? Но в его взгляде не было привычной деловой сосредоточенности. Было что-то другое. Я молча встал и последовал за ним.
Мы вышли из ложи, и шум зала обрушился на нас с новой силой. Кирилл не пошёл к бару или в кабинет. Он просто остановился у перил, огораживающих наш подиум, и облокотился на них, глядя на мельтешащую внизу толпу.
— О чём поговорить-то хотел? — спросил я, вставая рядом. Музыка была такой громкой, что приходилось говорить почти на ухо.
Кирилл повернул ко мне голову, и в его глазах, обычно таких пронзительных и жёстких, вдруг мелькнуло что-то похожее на братское, усталое понимание. Он не ответил на вопрос. Вместо этого он довольно, по-волчьи оскалился, обнажив ровные зубы.
— Ни о чём конкретном, — сказал он, и его голос прозвучал приглушённо, но ясно. — Просто вижу, что тебе остыть надо. От всего. От Марины, от дел, от этой… — он жестом обвёл окружающий нас глянцевый хаос, — …всей этой мишуры. Чувствую, как ты внутри кипишь. И это уже не про работу.
Он положил тяжёлую ладонь мне на затылок, на мгновение сжал — жест старейшего друга, альфы и одновременно брата.
— Расслабься, бет. Сегодня вечер не для дум. — Он кивнул в сторону бара, где как раз начиналось какое-то движение. — Иди, пропусти ещё один. Или лучше пойди и потанцуй с кем-нибудь. С первой, кто понравится. Без мыслей. Инстинктом.
Он отпустил меня, и его взгляд снова стал отстранённым, наблюдающим. Он дал мне команду, но команду странную: не работать, не решать, а наоборот — отключиться. Возможно, он был прав. Возможно, это было единственное лекарство от той смутной, разъедающей тревоги, что поселилась у меня внутри после разговора в переулке.
Я кивнул, без слов, и сделал шаг в сторону лестницы, ведущей вниз, в самый эпицентр шума и движения. Я решил последовать его совету. Пропустить ещё один. Один последний стакан, чтобы добить остатки неприятных мыслей, а потом… а потом посмотреть, куда заведёт вечер. Или куда заведёт меня собственное, вдруг зашевелившееся с новой силой, нюхающее что-то в воздухе чутьё.
Я ещё не знал, что мне не понадобится ни коньяк, ни поиски партнёрши для танца. Что всё решит один-единственный, доселе незнакомый запах, который вот-вот прорежет всю мишуру «Эдема» и доберётся до меня, до самого глубинного, звериного ядра. И инстинкт, о котором говорил Кир, возьмёт верх над всем.
Глава 4
Никита
Путь от лестницы до бара, который в обычный вечер занимал не больше двадцати секунд, в этот раз превратился в путешествие через ад и рай одновременно. Сделав первые шаги от перил, я ещё думал о словах Кирилла, о необходимости «остыть», о тяжёлом, липком осадке дня. Я намеревался заказать тот самый последний стакан, возможно, даже воды, чтобы просто постоять и наблюдать, как того и хотел альфа.
И тут это началось.
Сначала — едва уловимое шевеление в самой глубине сознания, там, где обитала моя вторая сущность. Волк, до этого ворчавший и недовольный, но в целом смирённый, вдруг замер, прислушался. Не ушами — всем своим существом. Потом тихое, настороженное поскуливание, словно он уловил