— Он что, маньяк, что ли? — я из ее пламенной речи делаю вполне логичное заключение.
— Хуже, Маша, он клинический трудоголик с гипертрофированным чувством ответственности и собственного превосходства. Иначе говоря, самодур придурочный, каких еще поискать. Лучше бы домогался девок, прости Господи.
Я невольно сглатываю, представляя себе сурового дядьку, лет так пятидесяти, заранее понимая, что эта вакансия не для меня.
— Что, уже испугалась? — Антонина Павловна быстро считывает мою реакцию. — Ну ты погоди отказываться, — она берет с края стола набор стикеров и что-то чиркает карандашом.
Отклеивает стикер с надписью и лепит на край стола с моей стороны.
— Зарплата, — резюмирует, я у меня медленно отвисает челюсть.
— Сколько? — ошалело таращусь на бумажку.
— Столько, — Антонина Павловна забирает стикер, комкает его в руке и бросает в ведро. — Но ты не болтай, эта информация не афишируется, и при устройстве тебя обяжут подписать соглашение о неразглашении. Ну так что? Отказываешься или все-таки?
Глава 2
Мария
Я молча наблюдаю за сидящей по другую сторону большого стола девушкой, пока она, нервно постукивая шариковой ручкой, изучает лежащие перед ней документы, периодически отвлекаясь от них, и переводя взгляд то на экран своего компьютера, то на меня.
И длится это уже добрых двадцать минут. Каждый удар ручки о деревянную поверхность заставляет меня все сильнее стискивать зубы, еще чуть-чуть и у меня челюсть сведет.
Клянусь, если эта особа не прекратит, я не выдержу, вырву у нее из рук эту долбанную ручку и швырну в открытое окно за спиной.
Я и без того на нервяке жестком, почти в отчаянии, и каждый противный звук вызывает у меня приступ неконтролируемой агрессии.
На двадцать второй минуте я срываюсь.
— Может хватит? — произношу раздраженно.
Честное слово, мне уже плевать на эту вакансию, просто бесит этот стук.
Тук. Тук. Тук.
Взять и постучать по голове.
— Что простите? — она удостаивает меня вниманием, отрывается от документов.
— Я сижу тут уже двадцать минут, за эти двадцать минут вы не произнесли ни слова, но все это время стучите ручкой. Это несколько раздражает.
Она удивленно выгибает бровь, но стучать все же прекращает. Спасибо тебе, Господи.
— Если вы не в состоянии выдержать стук ручки, как собираетесь терпеть Смолина, иногда целыми сутками? — усмехается, меня взглядом изучает, что-то для себя отмечает.
— Не бесплатно же, — пожимаю плечами, а сама думаю о том, что, пожалуй, зря согласилась на это безумное предложение.
А все моя меркантильная душонка, повелась на красивые цифры.
Ульяна, да, там самая Ульяна, с которой вчера договаривалась Антонина Павловна, снова усмехается, щурится, не сводя с меня взгляда. Меня, как только я оказалась у поста охраны, тут же направили к ней.
В просторном фойе пятого этажа, у ресепшена, меня ждала миловидная, сочувствующе улыбающаяся блондинка, чьей задачей было сопроводить меня в кабинет главы отдела, отвечающего за подбор кандидатов.
— Шутите, — кивает, — юмор — это хорошо, но я не уверена, стоит ли вас к нему посылать, — вздыхает, снова опускает глаза на мои документы.
Меня ее слова не то что шокируют, они меня в бешенство приводят. Что значит, не уверена? А зачем тогда, спрашивается, я тащилась сюда через весь город, с пересадкой, вынужденная терпеть все прелести поездки в тесной маршрутке с утра пораньше?
На кой черт тогда было меня приглашать, если вы, блин, не уверены. И это серьезная контора? Детский сад на выезде.
— Вы издеваетесь, что ли? Я для чего тогда тут полчаса сижу? Чтобы что? На вас посмотреть?
— Мария, вы забываетесь, вам пока никто ничего не гарантировал, я обещала рассмотреть вашу кандидатуру, — произносит спокойно, лицо держит.
Мне, в отличие от нее, этого делать больше не нужно.
— А нельзя было сначала рассмотреть, а потом приглашать на собеседование? Или мое присутствие в качестве мебели в этом кабинете лучше способствует рассмотрению?
Завершив свою пламенную речь, я ожидаю чего угодно, готовая даже к тому, что меня немедленно попросят вон.
Однако Ульяна, вместо того, чтобы выставить меня из кабинета, отбрасывает в сторону ручку, прикрывает лицо ладонями и неожиданно заливается истерическим хохотом.
Я, слегка ошарашенная ее реакцией, таращусь на нее с опаской.
— Простите, — выдавливает сквозь непрекращающийся смех, — простите, — повторяет, и продолжает откровенно ржать.
Успокоиться ей удается не сразу, смех то и дело рвется наружу.
Не очень понимая, что конкретно ее рассмешило, просто жду, пока эта истерика закончится.
— Вы не принимайте на свой счет, — тяжело дыша, продолжает девушка, — это нервное.
Я киваю.
Ульяна вздыхает, берет со стола документы, несколько раз обмахивается.
— Это с моей стороны непрофессионально, но вы бы знали, как он всех достал, — она устало откидывается на спинку кресла, — у меня лично к вам нет никаких претензий, пусть вы и не очень, я бы даже сказала, совсем не подходите на эту должность, но дело даже не в вас, дело в нем, его сам черт лысый не выдержит. Я просто не хочу, чтобы через пять минут вы вылетели из его кабинета в слезах.
Я молча перевариваю скормленную мне информацию. Второй день меня запугивают каким-то ужасным монстром. Он что, в самом деле такой страшный? Я в принципе слабо могу себе представить неуравновешенного человека, занимающего пост второго лица в компании.
Впрочем, еще вчера я не могла себе представить даже саму возможность собеседования на должность помощника столь высокопоставленной фигуры.
Все происходящее до сих пор кажется чем-то совершенно нереальным, больше похожим на продукт воспаленной фантазии.
Ульяна молчит, и я понятия не имею, какой реакции она от меня ждет.
Нет, серьезно?
Что я сейчас должна сделать? Встать, вежливо поблагодарить и исчезнуть с горизонта? Или наоборот — слезно просить о шансе?
Что?
Вот и я не знаю что, я вообще не планировала попадать в подобную ситуацию. Меня бы вполне устроила вакансия девочки на побегушках в какой-нибудь маленькой конторке. Собственно, так я и собиралась поступить — найти для начала ничем не примечательную вакансию, поработать годик-другой, подкопить, потом подумать о высшем образовании, может даже рассмотрела бы очный вариант.
Вознесенская, правда, одним коротким звонком изменила мои планы.
И, конечно, никто не мешает мне вернуться к изначальному плану действий, но пронырливое, чисто женское любопытство берет верх.
Ладно, ну не может же он быть настолько ужасным? И потом, в этом мире вряд ли существует человек, способный довести меня до слез.
— Если у вас ко мне нет претензий, я, пожалуй,