Лицо человека было похоже на маску ужаса — шрамы, рубцы, ни одного сантиметра здоровой кожи. Один глаз был почти полностью закрыт: веко, сморщенное и укороченное, не могло подняться выше середины, превращая взгляд в вечный прищур, полный тьмы. Второй глаз — живой, серый, пронзительный — смотрел прямо на нее, и в нем не было ни жалости, ни злобы, только холодная, выжженная пустота.
Он не сделал ни шага вперед. Просто стоял, глядя на нее сверху вниз, и в этой неподвижности было что-то еще более пугающее, чем если бы он двинулся к ней.
Губы — тонкие, бледные, испещренные белесыми рубцами и оплавленными краями — едва шевелились, когда он заговорил, и голос вышел хриплым, надтреснутым, как будто горло тоже пострадало от того же пламени.
— Что, не нравлюсь?
Женщина едва могла дышать, не то чтобы говорить. Она зажала рот обеими руками, только с ужасом рассматривая незнакомца. Его руки, открытые простой, хоть и дорогой футболкой, бугрились мышцами, однако и их покрывала сеть отвратительного вида шрамов.
Мужчина тихо хмыкнул, рассматривая в свою очередь ее.
— Любуйся. Это работа твоего мужа, — добавил он.
Дана дрожала всем телом.
— Зачем…. — едва сдерживаясь, чтобы не стучать зубами выдавила она, — зачем я здесь?
Мужчина оскалился, что выглядело еще более чудовищно.
— Не понимаешь?
Дана отрицательно замотала головой. Ей отчаянно захотелось соскочить с кровати и бросится бегом из этого места, из этой комнаты, от этого страшного человека.
— Твой муж, Дана, убил меня, — он сел на стул напротив нее, — убил мою семью, мою жену и мою дочь…
Дана отчаянно замотала головой. Это была ложь. Марат никогда не был ангелом, но и убийцей тоже не был.
— Не веришь? — усмехнулось чудовище, — и не надо. Это он, Дана, сделал со мной это. Видишь? — повернулся к ней самой изуродованной частью лица.
Дана машинально отвернулась — резко, всем телом, — но в следующую секунду мужчина одним стремительным движением подскочил к ней. Стул отлетел назад с грохотом, ударившись о стену. Он оказался рядом мгновенно — слишком близко, слишком быстро. Горячие, грубые пальцы — покрытые теми же шрамами, шершавые, как наждачная бумага, — вцепились в ее подбородок. Он заставил ее повернуть голову обратно, приподнял лицо вверх, так что их глаза оказались на одном уровне.
Близко.
Настолько близко, что она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, с привкусом металла и сигаретного дыма. Видела каждую пору на его изуродованной коже, каждую трещинку в рубцах, каждую капельку пота, которая скатывалась по виску и терялась в складках шрамов. Видела зрачок единственного живого глаза — расширенный, черный, как бездонная яма, в котором отражалась она сама: маленькая, дрожащая, сломленная.
— Смотри, — прошептал он, и его голос дрогнул впервые — не от злобы, а от чего-то другого, гораздо более страшного. — Смотри на то, что он сделал. Это не просто ожоги. Это — приговор. Он и его люди заперли меня в доме. Залили бензином. Подожгли. А потом он ушел, оставив меня гореть заживо. И мою жену. И мою дочь. Они кричали, Дана. Они кричали так, что я до сих пор слышу их каждый раз, когда закрываю глаза.
Дана дрожала мелкой дрожью, ее губы дрожали, кривились, но она не смела даже пикнуть, глядя в сумасшедшие глаза.
— Он мертв… — едва выдавила она. — Мой Ма… муж мертв….
— Да, — согласилось чудовище, выпуская ее лицо. — Ублюдок оказался хитрее меня — сдох, не дожидаясь пока я приду за ним. Потому что от меня он бы такой легкой смерти — сгореть заживо — не получил. Он бы прочувствовал все. За каждый крик Амелии, за каждую слезинку Иринки…. Он умирал бы месяцами, Дана. И ты — тоже…
Женщина подавила всхлип ужаса, понимая, что этот человек приготовил для нее. Он был сумасшедшим, ненормальным маньяком, ненавидевшим все живое.
— Я…. — она пыталась собраться с мыслями, — я ничего вам не сделала…..
Он не ответил. Отошел к окну и чуть отодвинул занавеску, глядя на заходящее солнце.
— Я помню твой голос, — внезапно спокойно заметил он. Настолько буднично и спокойно, что Дана невольно вздрогнула. — Я слушал твою программу на радио тогда, четыре года назад, каждый раз, когда ехал на работу. Мне нравилось, как ты ее ведешь — остро, с юмором, с точными комментариями, бьющими прямо в цель, Дана Романова, — он назвал ее по девичьей фамилии. — Подающие надежды, молодая, наглая и острая журналистка, которая даже прогноз погоды читала так, что заставляла людей улыбаться. Мне говорили, — он обернулся к ней, — что ты пришла на работу к главному редактору, и когда тебя не взяли — стала приходить на радио каждый день. Разносила кофе, делала распечатки, участвовала в работе даже не имея трудового договора. Пока тебя не стали воспринимать своей и не устроили работать, это так, Дана?
Она молча кивнула, отводя глаза от него, глядя на серые стены своей тюрьмы. Когда это было? Сотню лет назад… и было ли вообще….
Всего четыре года назад. Всего четыре. И ей — 23 года. И вся жизнь еще впереди. Любимая работа, любимый жених, окруживший ее заботой, роскошью, подарками.
— И ты, — услышала она, — продала все это…. За что, Дана? За бабло? За комфорт? Променяла свою свободу на брильянты и Мальдивы? Ты исчезла. Просто перестала выходить в эфир. Я даже расстроился. Потом прочитал в светской хронике о помолвке Даны Романовой с известным в Краснодаре бизнесменом Маратом Лодыгиным. И все стало ясно. Мне было жаль тебя….
Дана молчала.
— Но самое отвратительное, даже не это. Ты могла бы быть просто глупой куклой. Дурочкой, купленной за шубы и поездки на Мальдивы. С такими — жалко даже возиться. Но ты... ты была умной. И ты знала, ты все знала о делишках твоего ублюдка с которым спала за его бабло…. — в голосе звучали презрение и ненависть, он распалял сам себя.
Дана молча мотала головой. Чудовищность его слови и обвинений не укладывалась в ее голове. Отзывалась болью от воспоминаний о прошлом, о ее жизни. О Марате.
Ее руки тряслись, она никак не могла унять эту дрожь.
— Ты знала, что твой муж — не «успешный аграрий». Знала, откуда реально текут деньги в твой бассейн и на твои счета. Знала про «проблемы с конкурентами», которые бесследно исчезали. Ты же журналистка, Дана. У тебя нюх должен был быть наметан на такое. Ты не могла не чувствовать вонь крови и подожженного бензина, которая шла от его дел. Но ты выбрала не чувствовать. Я прав? — резко