Дана продолжала мотать головой.
— Отвечай, сука! — он схватил ее за горло. — Отвечай!
— Я… не знала…. — прохрипела она.
— Врешь, — с презрением бросил мужчина, но горло отпустил. — Врешь, шлюха. Или ты еще глупее, чем я думал. Дешевая блядь, которую может трахать любой, кто даст денег. И такой и будешь… я тебе это организую…
Дана едва сдерживала рвущиеся крики.
— Ты ответишь мне за все…. Тварь. За все. Ответишь и за мужа, и за себя. Я заберу у Лодыгина все, что он забрал у меня… деньги, бизнес… тебя. И начну с тебя, дрянь.
Он схватил ее за босые ноги и резко дернул на себя. Дана закричала, но удар по лицу — сухой и жесткий, заставил ее замолчать. Удар был не сильным — скорее пощечиной, чем кулаком, — но от него щека вспыхнула огнем, губа треснула, во рту появился металлический привкус крови, а слезы хлынули еще сильнее, смешиваясь с соплями и потом.
Она захлебнулась собственным криком, задохнулась в нем, тело обмякло на матрасе, а он стоял над ней, дыша тяжело, но ровно, глядя сверху вниз, как смотрят на вещь, которую только что решили сломать окончательно.
Он перевернул ее на живот и жестокие руки сорвали одежду. Женщина вдруг остро, отчетливо поняла, что сейчас будет и рванулась прочь. Но хозяйская рука схватила ее за шею, прижала к кровати не давая пошевелиться.
— Лежи смирно, шлюха, — прохрипело чудовище, — иначе не буду таким деликатным.
Его рука уже была между ее ног. Дана забилась в истерике, судорожно сжимая простыни руками, до крови прокусывая нижнюю губу, захрипела от того, что ее шею вдавили в матрас.
Он вошел одним рывком на полную глубину. Дана завыла, но намотанные на кулак волосы не дали ей ускользнуть.
И снова и снова.
Он двигался с деликатностью кабана во время течки — тяжелый, жадный, без ритма, без заботы о том, что под ним живое существо, а не просто плоть, которую можно использовать. Каждый толчок выдавливал из нее воздух, каждый раз заставлял тело содрогаться от новой волны боли и унижения. Она уже не пыталась вырваться — сил не осталось, только беззвучные крики, которые рвались из горла, но не выходили наружу, только хрипы и всхлипы, заглушенные матрасом и его дыханием над ухом.
Он не говорил ничего больше — только хрипел, рычал, иногда стонал низко, животно, когда удовольствие накатывало сильнее. Его пот капал ей на спину, смешиваясь с ее слезами, с кровью из прокушенной губы, с потом страха. Запах горелой кожи, антисептика, мужского тела и ее собственной крови заполнил камеру, стал единственным воздухом, которым она дышала.
Когда он наконец замер — тяжело дыша, содрогаясь, — и отпустил ее волосы, Дана не пошевелилась. Тело обмякло, как тряпичная кукла, которую использовали и бросили. Она лежала лицом вниз, щека прижата к мокрой от слез простыне, глаза открыты, но ничего не видящие. Кровь из губы стекала по подбородку, капала на матрас. Между ног жгло и ныло.
Он встал — медленно, тяжело, как будто тоже устал от того, что сделал. Одежда его шуршала, когда он поправлял штаны.
Она даже не пошевелилась, только всхлипнула, утыкаясь мокрым лицом в подушку.
— С этого дня, шлюха, я буду пользоваться тобой по своему усмотрению, — услышала над своим ухом жестокий голос. — Так, как решу сам.
Внезапно на обнаженную спину между лопаток легла его горячая, шершавая рука — почти ласково скользя по спине ниже, к ягодицам.
Дана застонала, когда его пальцы оказались между ними, раздвигая ягодицы.
— Радуйся, дрянь, что я не любитель, — прохрипел он, и в его голосе сквозила насмешливая жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Но могу и передумать. Если решишь херовничать…
Палец надавил — сильно, настойчиво, туда, где никто никогда не был, где даже мысль об этом вызывала тошноту и ужас. Дане показалось, что ее выворачивают наизнанку: тело содрогнулось, мышцы судорожно сжались, пытаясь оттолкнуть вторжение, но это только усилило неприятные ощущения, превратив ее в ослепляющую вспышку. Она сильнее уткнулась лицом в подушку — мокрую от слез, крови и пота, — вдыхая собственный страх, собственное отчаяние, чтобы заглушить крик, который рвался из горла.
— Меня будут искать… — слова вырвались сами собой, глухие, жалкие, последние осколки сопротивления, которые она еще могла собрать в кулак. Голос дрожал, ломался, едва пробивался сквозь ткань подушки.
Чудовище рассмеялось — откровенно, низко, с хриплым удовольствием, от которого по коже побежали волны озноба.
— Кто? — переспросил он, и в этом одном слове было столько презрения, что Дана почувствовала себя еще меньше, еще ничтожнее. Он снова переместил руку на спину — теперь поглаживая поясницу круговыми движениями, будто успокаивал ребенка после кошмара. — Разве у тебя остался хоть кто-то, кому ты дорога? Ты сирота, твои родственники давно махнули на тебя рукой, глупая курица. Марат не любил, когда они приезжали к вам, помнишь? Тетка из глухой станицы… где она и где он — гордость края, хозяин полей и миллионов. Ты даже не звонила ей в последние годы, правда? А коллеги… ты хоть об одном из них вспомнила за эти четыре года?
Он провел пальцем по старому шраму на лопатке — тонкому, белесому, едва заметному, если не знать, где искать. Шраму, который Марат так любил целовать — медленно, благоговейно, шепча, что это его метка на ней, его собственность навсегда. Теперь этот шрам горел под чужими пальцами, как клеймо.
— Когда тебе позвонила твоя приятельница с радио, что ты ей ответила? — продолжал он тихо, наклоняясь ближе. — Помнишь? «Извини, занята, потом перезвоню». И не перезвонила. За четыре года, глупышка, ты растеряла всех друзей, всех знакомых. Вот она, — он внезапно коснулся губами того же шрама, его язык лизнул белесую кожу, оставив влажный, горячий след, — цена твоей комфортной, безоблачной жизни, Дана. Цена, которую ты платила, став красивой декорацией для Марата.
Женщина глухо плакала.
— Брось, Дана. Ты же так привыкла играть роль идеальной жены и женщины. А правила игры — не замечать. Не замечать соперниц, не замечать, как твои бывшие коллеги-журналисты один за другим закрывают расследования в его сторону. Ничего для тебя не изменилось. Почти. Та же игра, но теперь — для меня. Идеальная женщина и подстилка. Будешь слушаться, делать, что велят — будет терпимо. Ты теперь его наследница, а я — твой царь и бог. Твоя задача прежняя — делать, как прикажу. Подписывать документы, раздвигать ноги.
— Зачем….
— Как ты могла заметить, — мужчина прилег рядом с ней и снова положил руку на