Лаэрин серьезно кивнул. Я с облегчением выдохнула. Моя роль на этом была завершена.
Но Орахар, наблюдавший за всем, вдруг вышел в центр круга.
— Цепь преступлений разорвана, — провозгласил он. — Ложь умерла, и семя правды дало первый росток. Теперь настало время не мести, а исцеления. Исцеления ран, исцеления земли, исцеления доверия.
Он посмотрел на меня, и в его глазах светилось одобрение.
— Путь будет долгим. Но он начат. Духи довольны этим началом.
Я почувствовала, как сильная рука Таагана ложится мне на плечо. Опорой. Признанием. Я сделала то, зачем духи вернули меня.
Не для мести. Для правды. Для жизни. И для любви.
41. Отпуская прошлое
Тааган не произнес ни слова. Он смотрел на Лаэрина, и в его взгляде не было уже ярости. Был холодный, безразличный суд. Он добился своего. Правда была установлена. И она оказалась страшнее и унизительнее любой мести.
Я тоже так считала. Духи получили свое. Но как оказалось, и это была еще не вся правда.
Шаман Орахар так и остался стоять в центре круга. Его худая фигура в лунном свете и сиянии менгиров казалась сейчас огромной и величавой, отбрасывая длинную, колеблющуюся тень, которая легла на всех собравшихся.
— Правда явлена. Ложь развеяна. Духи свидетельствуют, — его голос, обычно похожий на шелест сухих листьев, теперь звучал с металлической силой, разносясь далеко за пределы Круга. — Но вы, дети леса, даже сейчас не понимаете всей глубины своего падения и причины того, что духи отвернулись от вас. Я открою вам их.
Орахар медленно повернулся, его пронзительный взгляд скользнул по бледным лицам оставшихся эльфов, а затем устремился на Лаэрина.
— Риянэль была не просто эльфийкой. В ее жилах текла кровь древнейшего рода — рода берегинь. Ее праматерь была той, что встала у истоков Энтаригелла, первого леса, и заключила первый завет с духами его духами. Духи крови и камня, ветра и воды признавали ее своей дочерью. Она была одной из избранных, была связью между вашим народом и силами, что даруют вам жизнь и магию. Ты не знал этого, владыка? Духи никогда не гневаются зря.
По толпе эльфов прошел сдавленный стон. Лаэрин замер, в его глазах вспыхнуло осознание такой чудовищной ошибки, что он едва не пошатнулся. Даже орки, не до конца понимая суть, почувствовали, как сгущается атмосфера.
— Вы осквернили священный завет. Вы подняли руку на ту, что была под прямой защитой духов. И когда это случилось... они ждали. Ждали, что справедливость восторжествует. Что вы найдете и покараете виновного. Что очистите скверну.
Шаман с горькой усмешкой обвел взглядом эльфов.
— Но что вы сделали? Вы похоронили правду. Возвели лжеца в герои. Объявили войну невиновным и полили землю кровью, пытаясь смыть одну смерть тысячами других. Вы думали, духи слепы? Глухи? Вы думали, их можно обмануть?
Он поднял руки к небу, и менгиры снова слабо засветились, на этот раз тревожным, багровым светом.
— Их гнев — это не месть. Это отторжение! Они отвернулись от вас, потому что вы сами отвернулись от них, предав свою избранницу! Они закрыли тропы, по которым шла сила к вашему лесу. Они перестали откликаться на ваши зовы, потому что ваши сердца стали полны лжи, а уста — клеветы. Ваша магия иссякает, потому что вы отравили сам ее источник — доверие!
Он опустил руки и снова обратился к молодому владыке, но теперь в его тоне была не только суровость, но и тень надежды.
— Лаэрин, сын Лариона. Ты не виновен в прошлом зле. Но на тебя ложится бремя будущего. Оправдай то доверие, которое тебе было сегодня оказано. Духи хотят мира, а не войны. Помни об этом.
Орахар сделал паузу, дав своим словам проникнуть в самое сердце каждого.
Тишина, повисшая после его слов, была оглушительной. Теперь эльфы понимали, что их беды — не проклятие, а закономерное следствие их собственных действий.
Взгляд Лаэрина, полный решимости, встретился с взглядом моего мужа. Теперь их цели, хоть и рожденные из разной боли, на мгновение совпали: восстановить справедливость, чтобы дать шанс на жизнь будущим поколениям. Подарить мир и благополучие своим народам.
Впервые за долгие годы между повелителем орков и повелителем эльфов не было ненависти. Была лишь общая, бездонная тяжесть открывшейся правды и понимание, что путь к миру только начинается.
А дальше…
Начались долгие и трудные переговоры. Тааган и Лаэрин, сидя на противоположных сторонах Круга, говорили почти всю ночь.
Речь шла о границах, о возмещении ущерба, о праве на охоту и воду. Но теперь в основе лежала не ненависть, а общая боль и желание предотвратить новую катастрофу. Они были не врагами, а двумя вождями, пытающимися залатать дыру, которую оставило в чудовищное предательство Киртаса.
Я стояла в стороне, наблюдая. Внутри было странное пустое спокойствие. Правда вышла наружу, и ее жало больше не жгло мне душу. Я обрела память и, наконец, стала цельной. Больше ничто не омрачало мой внутренний мир.
И в этот момент ко мне, неуверенно, подошел мой отец. Его некогда гордая осанка была сломлена, глаза покраснели.
— Риянэль… — прошептал он, и его голос дрожал. — Дочь моя… Прости меня. Я не знал… Я был слеп, я…
Я посмотрела на него без каких либо чувств. На этого эльфа, который когда-то был моим отцом. Но в моем сердце не нашлось для него ничего, кроме тихой печали. Место, где когда-то жила дочерняя любовь, теперь было заполнено жизнью с Тааганом и его любовью, степным ветром и запахом полыни, а еще нашим будущим.
— Тейрон, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый звук был ясен. — Твоя дочь Риянэль мертва. Она умерла от яда и предательства. Ее тело сгорело в огне войны, который вы же и разожгли.
Он попытался что-то сказать, протянул ко мне руку, но я отступила на шаг. Этот жест был красноречивее любых слов.
— Я — Меора. И у меня новый дом. И новая семья, — я заметила Орахара, который наблюдал за нами с молчаливым пониманием, затем мой взгляд вернулся к Тейрону. — Прощай.
Я развернулась и отошла от него. Даже обернулась на его сдавленный рыдающий вздох. Прошлое было похоронено. Окончательно и бесповоротно.
Я подошла к шаману. Был у меня последний нерешенный вопрос.
— Скажи, — попросила я его, прямо встречая его немигающий пронзительный взгляд. — То тело, что заняла душа Риянель, оно…
— Ты хочешь знать, кому оно принадлежало? — спокойно спросил он.
— Да.